Чтение онлайн

Новым фактором была та скорость, с которой вслед за падением курса теперь изменялись цены. Примерно к 10-15 июля они удвоились относительно уровня начала июня, и продолжали расти. Разрыв между обесценением марки на внешнем и внутреннем рынке стал минимальным.

Германские производители заявили, что их издержки сравнялись с общемировым уровнем, а потому их продукция оказалась неконкурентоспособной за пределами страны. Германская рабочая сила оставалась относительно дешевой, но это не играло никакой роли, потому что безработицы в стране де факто не существовало – наоборот, наблюдался дефицит рабочих рук, поскольку немецкие рабочие массово устремились на заработки в соседние страны. Мечта веймарского правительства о нулевой безработице сбылась – только почему-то никто не был этому рад.

Безусловно, в ухудшающуюся ситуацию внесла свою лепту и союзническая Комиссия по репарациям, еще в мае настоявшая на реформе Рейхсбанка, которая сделала его независимым от государства. Как мрачно заметил британский посол лорд Д'Эбернон, это было примерно то же самое, что доверить управление сумасшедшим домом его пациентам. Свободный от всякого постороннего контроля Рейхсбанк принялся бороться с обвалом экономики парадоксальными методами – безостановочно печатая деньги. Ведь для того, чтобы население оставалось спокойным в условиях растущих цен, требовалось обеспечить симметричный рост заработной платы. А для этого были нужны… правильно, опять деньги. Еще больше денег! Всего за июнь и июль было выпущено в оборот 11 с лишним триллионов марок. Когда в начале июля забастовали работники печатного пресса и эмиссия вынужденно приостановилась, директор Рейхсбанка доктор Хавенштейн привлек штрейкбрехеров, и печать возобновилась в полную силу. Когда члены Гарантийного комитета Комиссии по репарациям посетили Берлин в середине июля, компенсация их командировочных расходов была выплачена им купюрами достоинством в 20 марок, причем на железнодорожную станцию эти деньги были доставлены семерыми носильщиками в огромных корзинах для бумаг. А печатные станки продолжали безостановочно работать. Причем выбранная Рейхсбанком стратегия (дать населению побольше денег, чтобы оно успешно справилось с повышением цен) быстро доказала свою полную несостоятельность, так как сбережения и зарплаты обесценивались гораздо стремительнее, оставляя людей, вроде бы сохранивших свой номинальный доход, фактически без гроша.

При этом надо понимать, что из-за стремительно падающего курса марки реальный уровень цен в Германии – даже после головокружительного роста – все равно оказывался на порядок ниже той же Франции. Конечно, ниже он оказывался только с точки зрения человека, въехавшего извне, имея в кармане иностранную валюту. Проблема немцев была не столько в том, что продукты стоили так дорого, сколько в том, что у населения все равно не было достаточно денег, чтобы купить их, сколько бы нулей ни было нарисовано на купюрах у них в кармане.

Корреспондент газеты «Торонто Дейли Стар», молодой американец по имени Эрнест Хемингуэй, посетил Германию примерно в это время, въехав через Страсбург. На границе он поменял 10 французских франков (примерно 90 канадских центов) на 670 марок. На эту сумму они вдвоем с женой делали покупки весь день, и в итоге все равно остались со 120 марками на руках. Первой их покупкой были яблоки у уличной торговки. Они стоили 12 марок. Проходивший мимо в этот момент благообразный пожилой немец тоже поинтересовался ценой яблок. Услышав про 12 марок, он печально покачал головой: «Я не могу себе этого позволить». Немец удалился, а Хемингуэй лишь позже, пересчитывая свои дневные расходы, понял, что яблоки стоили два цента. Он пожалел, что не отдал их старику, но уже ничего не мог поделать.

Другие журналисты в те же дни подсчитали, что если общая стоимость жизни в Германии с довоенных времен выросла как минимум в 86 раз, то средняя заработная плата за тот же период увеличилась лишь в 34 раза. В отдельных отраслях было и гораздо хуже – в особенности пострадали те, кто не занимался физическим трудом. Годового жалованья, к примеру, среднего банковского клерка теперь хватало на то, чтобы минимально прокормить его семью в течение одного месяца. Что же касается пенсионеров и прочих неработающих групп населения, привыкших полагаться в основном на свои сбережения, то их ситуация могла быть описана емким словом «крышка».

В этих условиях в Германию начался массовый наплыв иностранцев, особенно заметный в приграничных областях. Хемингуэй, наблюдавший это явление своими глазами, пишет о нем с нескрываемой брезгливостью: «Французы, возможно, и не могут пересечь границу, скупить и вывезти все дешевые товары, как им бы хотелось. Зато они могут пересечь ее, чтобы наесться вдоволь… Эти чудеса валютного обмена приводят к свинскому зрелищу, когда молодежь из Страсбурга набивается в немецкую кондитерскую с целью жрать, покуда им не станет дурно, давясь воздушными, наполненными кремом кусками немецкого торта по цене 5 марок за порцию. Вся продукция кондитерской сметается за полчаса… Хозяин заведения и его помощник были мрачны, особенного счастья в них заметно не было. Марка падала быстрее, чем они успевали печь».

Удивительно, но и правительство, и банкиры, и депутаты парламента, и пресса продолжали не просто игнорировать причинно-следственную связь между денежной эмиссией и инфляцией, но и активно ее отрицать. Газета «Фоссише Цайтунг» от 16 августа 1922 года (в этот день курс марки преодолел рубеж в 1000 марок за 1 американский доллар) писала: «Мнение о том, что наводнение экономики бумажными деньгами есть истинная причина их обесценивания, является не только ложным, но и опасным… Данные и официальной, и независимой статистики давно уже доказали, что падение покупательной способности марки на внутреннем рынке за последние два года является следствием снижения обменного курса… Сегодня необходимо помнить, что общий объем денег, находящихся в нашем обороте, хоть он и демонстрирует на бумаге ужасающее количество миллиардов, на самом деле, не так уж и велик… У нас нет никакого «опасного наводнения экономики бумагой» – как раз наоборот, суммарный объем нашего денежного оборота в три или четыре раза меньше, чем он был в довоенное время». В общем и целом, газеты больше беспокоились о возможных волнениях пролетариата и потере государственного престижа, чем о реальном положении в экономике. Более того, единственным средством выхода из сложившейся ситуации авторитетные финансовые издания Германии видели… дальнейшее увеличение объемов денежной эмиссии – в три-четыре раза, как предлагал «Берлинский биржевой курьер»!

Между тем, в беседе с послом Д'Эберноном 26 августа канцлер Вирт высказал опасения, что предстоящей зимой у Германии возникнут проблемы не только с репарационными выплатами, но и с тем, как прокормить собственное население. В процессе разговора пришли новости, что марка упала до уровня 1837 за доллар – это означало, что за прошедшие десять дней она обесценилась почти вдвое. За оставшиеся дни августа она успешно преодолеет и рубеж в 2000 (или 9000 за британский фунт).

Впрочем, конечно же, находились и отдельные личности, которым удавалось нажиться на ситуации. Падающий столь стремительно курс марки, в частности, сильно облегчал жизнь заемщикам по банковским кредитам (от чего сами банки, конечно, были далеко не в восторге… те из них, которым вообще удавалось выжить). Некоторые пользовались этим осознанно – но по большей части, это были люди, и так не испытывавшие особых проблем с деньгами. Например, Ганс-Георг фон дер Остен, бывший пилот знаменитой эскадрильи Рихтхофена, в феврале 1922 года взял кредит у знакомого банкира и на эти деньги купил поместье в Померании. Осенью того же года он без проблем «вернул» этот кредит, продав половину урожая картошки с одного из своих полей. В июне, когда цены на продукты питания росли с опережением падения курса марки, тот же самый предприимчивый авиатор произвел еще одну успешную махинацию, купив партию в 100 тонн кукурузы за 8 миллионов марок… а через неделю (даже прежде, чем ее успели физически ему доставить) продав ее обратно тому же самому торговцу за вдвое большую сумму. На полученные 8 млн марок чистой прибыли он тут же обставил особняк своего поместья (того самого) антикварной мебелью, купил три охотничьих ружья, шесть костюмов и «три самые дорогие пары обуви, какие нашел в Берлине» – а на оставшиеся деньги еще восемь дней кутил в столице. На самом деле, в этом не было какого-то особого мотовства – в те дни любой, у кого появлялись хоть какие-то деньги, твердо знал, что их необходимо как можно скорее потратить – пока они не превратились в пустую бумагу, что могло произойти за считанные дни. Берлин превратился в город самой бесстыжей, экстравагантной, показной роскоши. Можно только попытаться представить себе, какие эмоции при виде всего этого испытывали рядовые немцы, которые не могли позволить себе яблоки за 12 марок…

Мы упоминали о том, что до сих пор работники физического труда находились в несколько лучшем положении в сравнении с теми, кто зарабатывал трудом интеллектуальным. Это было отчасти связано с тем самым страхом правительства перед угрозой большевистской революции, которая все время маячила где-то на горизонте. Именно этот страх вел к тому, что своевременному повышению зарплат промышленных рабочих (симметрично росту уровня цен) уделялось особое внимание: по сути, львиная доля выходящих из-под пресса денег предназначалась именно им. Это привело, в частности, к существенному оттоку высоквалифицированных кадров (вплоть до университетских профессоров) в область низкоквалифицированного ручного труда – многие всерьез опасались, что иначе их семьи попросту могут не пережить следующую зиму. Однако к осени 1922 года стало понятно, что рост цен и обесценение марки начинают заметно опережать и повышение зарплат рабочих, и никакие усилия правительства, и никакие демарши профсоюзов не в силах были этого изменить. Печатный станок уже попросту не успевал выдавать необходимое для этого количество банкнот. Доходило уже до того, что крупные промышленные компании начинали платить своим рабочим отчасти купонами собственного выпуска, а некоторые муниципалитеты начали печатать собственную «валюту». Заметна стала также тенденция к искусственному раздуванию штатов и производству заведомо ненужных работ (например, ремонт абсолютно исправного дорожного покрытия) – что угодно, лишь бы избежать безработицы, лишь бы не было красной революции.

К середине октября марка окончательно вошла в состояние свободного падения – всего шесть недель понадобилось ей, чтобы пройти путь от показателя 9000 за фунт до уровня в 13000.

Конечно же, видные экономисты и просто ученые своего времени продолжали ломать головы над решением проблемы и предлагать свои рецепты. На данном этапе большинство из них винило союзников с их нереалистичными требованиями репараций (отчасти это, конечно, было верно, но лишь отчасти – репарации усугубили ситуацию, но не вызвали ее). Например, Джон Мейнард Кейнс опубликовал статью в «Манчестер Гардиан», в которой обосновывал, что максимально возможный платеж по репарациям для Германии не превышал 2 млрд золотых марок в год, и то, даже получение этой суммы невозможно было гарантировать, а все, что сверх нее (французы требовали более 3 млрд) вообще принадлежало к «царству фантазии». Думал над этой проблемой и Альберт Эйнштейн – он считал репарации основной причиной инфляции, и предлагал, чтобы англичане и французы вместо денежных выплат вошли бы в акционерный капитал германской промышленности, получив до 30 % акций крупнейших предприятий. А в ноябре был опубликован доклад группы экспертов, в котором содержались конкретные предложения по вполне разумной программе финансовой стабилизации (предусматривавшие, среди прочего, и временное замораживание репарационных платежей).

Недостатка в предложениях (в том числе и довольно дельных), как мы видим, не было. Однако в конечном итоге все они были проигнорированы как союзниками, так и германским правительством. У англичан и французов хватало своих забот – в Великобритании сменилось правительство, Франция была больше озабочена событиями в Италии, где к власти как раз пришел Муссолини. Немецким же государственным мужам, судя по всему, казалось, что они и так знают ответы на все насущные вопросы. Как раз в это время они занимались ужесточением законодательства о валютном контроле, чтобы воспрепятствовать немцам использовать иностранные валюты во внутренних расчетах – отныне за это полагалось тюремное заключение и штраф в десятикратном размере суммы незаконной сделки. Население Германии все больше переходило к расчетам бартером. К середине ноября фунт стоил 27000 марок, доллар – 6400.