Чтение онлайн

Купили билеты по пять рублей. Сразу у дверей первой залы столкнулись с целой армией бюстов Ленина. Настоящая Ленармия. Стоят в ряд на полках, словно сделанные для того, чтобы у революций были воины для борьбы на том свете за светлое будущее. Глиняные и бронзовые истуканы, рабы революции, слуги революции. Только вот почему их не закопали, как в Китае или Вавилонии?

Есть такие эффектные большие женщины – колени белые, как лысины. Груди – как бюсты вождей. Одну такую он встретил в трамвае. Не женщина, а Кинг-Конг. Захотелось прикоснуться. Прикоснулся, но предложить переспать не решился. Испугался за малый пенис. Вдруг раздавит своим авторитетом? А еще она может оказаться мамой товарища по партии в пинг-понг. В малый теннис.

В музей вошли, будто в ассирийский храм или дворец, у дверей которого стоят львы с человеческими головами – статуи Сталина и Ленина на пьедестале. Стоят, охраняют, бородатые, глазастые, кепкастые. А в центре той же залы возвышается свергнутый с площади Дзержинский. Но даже без пьедестала Железный Феликс громаден.

– Вот это да! – Изумленный Жан не выдержал, обнял Дзержинского за ногу. Еле обхватил.

– Что это? – спросил он у нас, подняв глаза вверх.

– Яйца, бля! – промузицировал Рауль.

– Да я не про это! – Жан ударил лбом Дзержинского в пах. – Хотя какие это яйца – это арбузы!

– Что, действительно отлили? – не поверил Рауль.

– Кто это, Ленар? – обратился ко мне Жан. – Скажи, иначе умру.

– Это твой коллега, полицейский революционного времени.

– Вот это да! – Жан вел себя так, будто влюбился. Может быть, он и на самом деле голубой. Знаем мы этих французов.

– Если бы ты остался служить в полиции, мог бы вырасти до таких размеров.

– Не надо. – Жан бросил Дзержинского, мол, не нужен мне такой член, значит, не голубой.

– Смотрите, – позвал нас Рауль.

Стены всей комнаты были увешаны фотографиями настоящего зиккурата из сена. Уложенный вавилонской башней стог. Настоящее сено, закрученное в спираль.

– О, зиккурат, – вскинул руки Жан, – лестница к богам!

Зиккурат в лучах солнца, припорошенный снегом. Сверху, сбоку. На закате, на восходе. Вблизи, издали. На фоне мирно ползущей реки и опушки леса, с двумя жеребятами и крестьянами. Крестьяне с вилами с косами. Бабы с детьми. Что это, потемкинская деревня или солнцепоклонники?

– Красиво, – сказал Рауль.

– Когда человек восходит (на луг, на берег, на зиккурат), а солнце заходит, всегда красиво.

Дальше еще больше. В третьем, последнем, зале во всю левую стену висел огромный портрет Сталина. А правая стена была увешана фотографиями с лицами людей той эпохи. Мужчины, женщины, дети. Лица разные и одновременно очень похожие, словно выточенные из камня ассирийским художником.

– Я, Тиглатпаласар III, – говорит взгляд Сталина, – царь множеств и, в частности, твой царь, переместил семьдесят три тысячи народу сюда и семьдесят три тысячи народу туда. Многих из них ослепил, чтобы они не смогли найти дорогу назад и рисовать.

Но лучше бы он ослепил художников, картины которых были выставлены напротив фото. Концептуальные, абстрактные, с преобладанием красного и абрикосового цветов. Словно поле боя после грандиозного побоища. Абракадабра из крови и мяса с резкими линиями костей.

– Я, Тиглатпаласар III, разгромил Арпадскую коалицию, которую поддерживало Урарту, взял дань от восемнадцати царей, пригнал в рабство двадцать тысяч миллионов мужчин, детей и женщин и столько же неприятелей посадил на кол.

– Что, все? – удивился Жан. – Всего три зала?

– Я бы этой выставке поставил кол, – заметил Рауль.

– У нас еще есть специальная концептуальная композиция с другого конца здания. Вы сможете пройти на нее по этим же билетам.

Но с другого конца здания под музей было отведено всего две комнаты. В первой на большом экране беспрерывно крутили прогулки молодоженов на Воробьевых горах. С плясками и песнями. С выходками и флиртом.

– В состоянии аффекта люди раскрепощаются, – сказал кто-то слева от нас.

А я вспомнил, как мы гуляли в день свадьбы на наших холмах. Как моя бывшая любовь крутилась в лучах солнца и перед камерой. И до сих пор непонятно, что ее больше подталкивало: камеры или лучи солнца?

А потом наступили будни. Спустя полгода меня уволили с работы. Кризис. Да и в транснациональной корпорации, в которой я трудился, полагалось через определенное время обновлять кадры, но нам-то об этом никто не сказал. Что это за технология такая, направленная на разрушение семьи, чуть не сказал – страны?

– Пойдем, – позвал меня Жан, – посмотрим, кто там лает.

В соседней комнатушке лаяли друг на друга поставленные на стулья в два ряда телевизоры. Лаяли и скулили в буквальном смысле, так как на экранах были собаки разных пород. Впрочем, некоторые из собак напомнили мне известных телеведущих. А над ними, над телевизорами-собаками, на противоположной от входа стене висела огромная картина с огромным голубым котом, под которой было написано: «ХРАНИТЕЛЬ СОБАЧЬИХ ТАЙН».

– Красотища, – сказал Жан, когда вышли наружу, на свежий воздух, на холмы.

Рауль вдыхал полной грудью, словно собирался промузицировать симфонию Гершвина.

А я смотрел на солнце и облака, что напоминали вертящегося дервиша в светло-коричневой феске, белой рубахе и белой же плиссированной юбке.

Вот бы получить большое письмо от своей бывшей жены о дервишах, читать, раскручивая свиток, о том, как они вертятся-крутятся, широко раскинув руки и полы своих одеяний, но не в лучах солнца или телекамер, а в лучах любви.

С утра, когда тронулись в путь, на душе было особенно противно. Так иногда бывает, во время беды смеешься. А потом уже не до смеха. Петр и сам хотел бы жить в Дардании на берегу Дарданеллы, но до грабежа сограждан его патриотизм пока еще не дошел.

– Уроды, бараны, козлы, – ругался Петр, – женщину им подавай. Знаешь, за что я ненавижу эту страну?

– Не нервничай, Петр, посмотри, какие горы, какая красота.

– Ты спрашиваешь меня, какие горы. А знаешь, что такое горы? «Шанель» номер пять из горла. Лифчик седьмого размера, порванный на изнасилованной женщине, – вот что такое горы. Помнишь ли ты, что в старой Албании нередко можно было увидеть, как женщина тащит на своих плечах стог сена, а сзади ее погоняет мужчина с кнутом? Посмотри, разве та гора не похожа на молодую жену с серебристым кувшином на плечах? А тот ручей – разве не кнут ее мужа?

– А мне пещеры напоминают синяки на телах и под глазами моих жен, – расцвел от воспоминаний Порошкански.

Петр особенно нервничал, потому что понимал: есть за что наказывать его любимую страну. Есть, и все тут, ничего не попишешь. За жадность и за леность. Зачем пооткрывали банки и счета под проценты? Решили, лежа на диване, разбогатеть? Согласились обменять свободу выбора на кусок колбасы. А теперь вот явилась Большая Женщина, явилась, чтоб покарать их. А потом еще и помочиться на их трупы, гниющие на диванах. Опорожнится, обматерит со взглядом, полным презрения, как у потерявшей уважение к мужу жены. Погибнуть от руки женщины особенно обидно для горцев.