Чтение онлайн

В просторном операционном зале уже было полно полицейских, и двое из них держали под руки, как выяснилось, преступника – очень высокого, скорее, впрочем, длинного, чем высокого. К тому же голого.

Одна из служащих банка в диком возбуждении, захлебываясь, пила из стакана воду и пыталась пересказать какую-то чушь:

– Этот тип, месье, он к нам ходит круглый год. И все ку-ку. Каждую неделю ку-ку. Ку-ку, девочки, ку-ку.

Жан заглянул в глаза придурку. То же самое сделала и служащая. «Крыши у них, что ли, поехали?» – подумал Жан.

– Я же вас предупреждала… что это такое… – засеменила языком служащая, – кто так здоровается? Что за безобразие… Я же вам говорила: не кукуйте здесь!

– Так, все, хватит, – остановил ее Жан. – Сержант, задокументируйте, кто и при каких обстоятельствах задержал преступника.

– Я! – гордо заявила все та же служащая. – Месье, как только он вошел весь голый, ну и опять: ку-ку – и вдруг запрыгнул на стойку перед кассой, как петух, пролез сквозь решетку – и к сейфу…

– Объясните месье Пьеру, – попытался вежливо прервать ее Жан.

Когда сумасшедшего выводили и сажали в машину, Жан краем уха слышал, как служащая рассказывала, что она, схватив за ногу преступника, в течение тридцати семи минут удерживала его болевым приемом.

От всего услышанного Жан почувствовал боль в области печени. Дай бог, температура была тридцать семь.

– Хороша женщина? – спросил Жан у Кукушки.

– Хороша, – смутившись, ответил тот.

По глазам Жан увидел, что в башке этого парня происходит то же самое, что и в его собственной.

Да, они оба влюбились – в женщин, им уже недоступных.

– А почему голый пришел? Чтобы лица никто не запомнил?

– Чтобы произвести впечатление! – гордо дернул бровью горе-грабитель.

– Кукушка, Кукушка, сколько будешь сидеть? – спросил Жан.

Когда солнце, словно сырой желток из разбитой скорлупы дня, коснулось языка Эйфелевой башни, Жан прогуливался между пустеющими рядами филателистов и разглядывал марки с балеринами, космонавтами и женщинами времен Ренессанса.

Инстинктивно же он искал птиц, особенно кукушек, и он их нашел – уже после того, как торговцы значками подсказали ему страну производителя значка – Россию. Два араба, менявшие валюту по сходной цене, пытались всучить Жану австралийские доллары. Фальшивку.

Если взять вышедшие из обращения аргентинские аустралии и отрезать боковую полосу с надписью: «Аргентинский банк», то остается лишь наименование банкнот, очень похожее на название страны.

Так время разделяет день и ночь, так солнце достигает Австралии.

Всё в этом городе, не только арабы, но и день, и ночь, – сплошь фальшивомонетчики.

Инфляция, обменные пункты в банках. Ночью жизнь становится дороже.

Жан сидел в русском кафе на Монмартре и размышлял о прошедшем дне: что он сделал? – поймал сумасшедшую Кукушку, упек в больницу. Чуть было не сжил одного чернокожего с белого света. Отправил двух нищих арабов-скворцов назад в Африку, хотя осень еще не наступила. Глубоко порочный город глумился над чистой природой человека. Нравственная проблема в духе Достоевского и Монтеня. Жан вспомнил, как в детстве в его родном городке Сен-Жю-ан-Шасе посещал уроки русского языка, которые давал эмигрант, бывший офицер Красной армии, убежавший в американский сектор. Он-то и читал им Чехова, Толстого, Достоевского, рассказывал о Сталине.

В кафе музыканты в красных рубахах, в жилетах и с кушаками играли на скрипках «Цыганочку». Аккомпанировали ярко накрашенные девицы.

И почему в этом городе о любви поют кукушки, а не соловьи?

Всё один к одному, думал Жан, возвращаясь поздно ночью из кафе. Самое время написать рапорт и уехать в Россию.

Таксист, по всей видимости, эмигрант, колесил по ночному городу в поисках нужной улицы или хоть какого-нибудь указателя, вглядываясь в таблички и в который раз проезжая поворот на Ломбар. Как ни странно, это забавляло Жана, Жан был доволен.

В голове то и дело возникала обнаженная девушка:

Мост Дез-ар – девушка.

Мост Сен-Мишель – девушка.

Мост О-Шанж – девушка.

Жан не потрудился узнать ее имя. Все мужчины – эгоисты, думал он, глядя на свое отражение. Каждый фонарь, каждая вывеска напоминали ему ванну с водой-светом.

А когда вдруг становилось темно, Жан снова видел свое отражение в стеклах и улыбался: мы оба купаемся в Париже, а таксист при этом умудряется еще и потеть.

– Нет, конечно, наша профессия нужна, но она мне надоела, – пытался оправдаться в комиссариате Жан.

– Не дергайся, возьми отпуск, отдохни.

– Где, в России?!

– Да, в России. Говорят, там девочки ничего, поживешь немного, а если решишь остаться, позвонишь Пьеру, он занесет твое заявление.

– Да, наверное, так будет лучше.

– Конечно лучше.

Вокзал Сен-Лазар, наполненный, как и все другие вокзалы, звуками и запахами, чересчур яркими, изобиловал красным цветом. Отправляясь в постсоветскую, пивную Россию, в ее бурную, судя по последним парижским публикациям, пену, Жан увидел в витрине привокзального магазина необычные часы, представлявшие собой убогую деревянную избу с куриной лапой-маятником. Жану показалось, что нечто похожее он наблюдал во сне. И вдруг из дверцы часов выскочила кукушка.

«Пора пробуждаться от ложных представлений, – пела она, – разве бывают кукушки с куриными ножками? Пора-пора».

Когда Жан, сидя на месте, указанном в билете, разглядывал рекламные буклеты, в купе вошел лысый мужчина средних лет в мятом пиджаке, грязной сорочке и грязной обуви.

Скинув с плеч брезентовый рюкзак и вытерев огромным носовым платком испарину со лба, мужчина сделал реверанс: «Здрасьте!»

Несколько часов они ехали молча.

Сен-Дени – обнаженная Александра.

Льеж – обнаженная Александра.

Кельн – обнаженная Александра.

Что такое европейский город, ну, например, Кельн, на платформу которого подышать свежим воздухом вышел Жан?

Это чудо, это Рейн и ажурные горы Кельнского собора посреди равнины. А под ним, словно под рождественской елкой, коробки магазинов с одеждой, трусами, часами, телевизорами. Все здесь устремлено вверх, к пикам небоскребов и готических соборов, где ангелы вещают избранным об их бессмертии. И словно веря им, двенадцать маленьких романских церквушек водили вокруг Кельнского собора хоровод.