Чтение онлайн

В Афганистане мы часто мечтали о холодной питьевой воде. В подразделениях не было электричества, а значит, и холодильников. Когда выходили на боевые операции, заполняли солдатские фляжки водой, мочили чехлы и подвешивали за какой-нибудь выпирающийся предмет брони или на стволы пулеметов. Влага, испаряясь на ветру с чехла, охлаждала содержимое фляжки. Вода становилась холодной.

Но такой эффект достигался только при движении, в остальных случаях воду брали из арыков, которые для местных жителей служили и прачечной, и канализацией, и баней, и водопоем для скота. Бросали в емкости с водой обеззараживающие таблетки и, не дожидаясь, пока они выполнят свою функцию, выпивали воду. Пить хотелось постоянно. Поэтому мечта об отпуске и доме была связана также и с изобилием холодной воды. Увидев автомат с газированной водой, каких было много на улицах Ташкента, я остановил такси и подошел к нему. Возле аппарата стояли такие же афганцы. Мы по очереди бросали монетки в аппарат, набирали в стаканы холодную шипящую сладкую воду и пили. Отдыхали и снова пили. Стояли, разомлевшие от блаженства, радости, словно пьяные.

Уже тогда мы хорошо понимали, что Ташкент — это еще не Родина, а поэтому старались как можно скорее покинуть его.

В Москву я прилетел 1 мая 1980 года. До ближайшего и единственного рейса на Петрозаводск, где в то время проживала моя семья, времени оставалось, что называется, «впритык». За большую цену уговорил таксиста увезти меня в аэропорт Быково.

Москва готовилась к праздничной демонстрации: улицы перекрывались сотрудниками государственной автомобильной инспекции, нарядами милиции, транспорт направлялся в объезд. Это усложнило и без того напряженную ситуацию. Приходилось уговаривать милиционеров пропустить меня. Я каждый раз объяснял, что я — военный отпускник, опаздываю на самолет, что я афганец, еду с войны и очень хочу домой. На меня смотрели как на ненормального: необычно загоревший для ранней весны, одетый в легкую, не по сезону, одежду, говорящий о каком-то Афганистане и войне… Но, как бы там ни было, махнув рукой, пропускали. Когда уже казалось, что все, успеваю, попался непреклонный милиционер. Никакие слова, просьбы, уговоры не помогали. Мало того, он начал сердиться и хотел уже вызвать дополнительный наряд, чтобы разобрались со мной, но вмешался пожилой таксист. Он отвел милиционера в сторону, долго говорил с ним. В завершение разговора я увидел, как розовая десятирублевая купюра перекочевала из его рук в карман милиционера. И мы поехали дальше…

Вот я и в Петрозаводске. Вокруг еще снег, холодно!

Первые, да и последующие встречи с друзьями, знакомыми, родственниками меня глубоко разочаровали: кроме жены и матери, никто не хотел верить тому, что я рассказывал об Афганистане. Все, с кем я начинал разговор на эту тему, морщились или улыбались снисходительно, словно делая мне какое-то одолжение, выслушивая меня. Чаще всего переводили разговор на стоимость вещей, курс чеков, другие, не интересные для меня темы. А в главное, в войну никто не верил! Я читал центральные газеты, в том числе и «Красную Звезду», газету Министерства обороны СССР, и ужасался: все врут! Все, начиная с первого лица в государстве, бессовестно обманывали миллионы своих сограждан, скрывая истинное положение дел в Афганистане. В одной из газетных статей писалось, как командир подразделения Туркестанского военного округа, умело и решительно действуя на тактических учениях, добился со своим подразделением высоких результатов, за что награжден орденом Ленина. Какие учения? Ведь это писали о нас, о тех, кто воевал реально, а не на учениях! Всех дурачили…

Как-то меня пригласили выступить с беседой об Афганистане перед офицерами Управления армии, в которой я служил до своей загранкомандировки. Тот же большой зал, где я, кажется, совсем недавно выступал на проклятом партийном собрании, те же лица офицеров, правда, среди них не было командования армии, в том числе и генерала Панкратова. Я много и откровенно говорил о событиях в стране пребывания, о первом боевом рейде, о том, в каких условиях мы живем, и о нашем предназначении. Я видел удивленные лица, и сам был не менее их удивлен. Я считал, что военные, тем более офицеры Управления армии, должны были владеть информацией о событиях в Демократической Республике Афганистан (ДРА). Но, к моему великому разочарованию, даже они ничего не знали о реальном положении дел.

После беседы ко мне подошел сотрудник особого отдела КГБ армии и посоветовал прикусить свой язык и не говорить то, чего не нужно. Я понял, что со своими разговорами о войне и Афганистане становлюсь уже подозрительным и даже опасным. Но молчать не хотелось, да я уже и не смог бы, ежедневно видя, как беспечно и спокойно живут люди, не зная, да и не желая знать о страшной правде. Было очень больно видеть, как на улицах, у мусорных баков валяются куски хлеба, за который там, за границей, погибали и продолжают гибнуть наши ребята. Мне хотелось кричать во все горло:

— Люди, почему вы не цените жизнь? Ведь она так коротка и хрупка! Неужели, чтобы понять это, вам обязательно нужно горе, испытания и война?

Но я понимал, что мой крик — это глас вопиющего в пустыне. В мирной стране люди жили своими интересами, проблемами, и события в Афганистане волновали лишь тех, в чьих семьях оказались участники этой войны.

— Долго ты будешь там? — тревожно спрашивала меня жена Альвина.

Ничего определенного сказать ей я не мог. О сроках службы в ДРА нам никто и ничего не говорил. Правда, член Военного совета армии генерал-майор Таскаев на совещании офицеров части как-то обронил такую фразу:

— В Афганистан мы вошли ненадолго, но, по-видимому, навсегда.

Вот и понимай как хочешь!

Отпуск пролетел быстро. Вскоре нужно было уезжать, а возвращаться туда, откуда можешь больше и не вернуться живым, не хотелось. И главное, чего я больше всего боялся тогда, — это того, что, если со мною что-то случится, моя семья без меня окажется никому не нужной. В этом я убедился, когда, провожая в Афганистан, мои сослуживцы и те начальники, которые направили меня туда, заверяли, что не оставят ее без внимания и будут оказывать помощь в приобретении продуктов, в решении других вопросов. Все впустую. Забыли свои слова, как только я покинул часть. И дело даже не в продуктах, хотя в те времена все они были в огромном дефиците, просто хоть иногда моей семье нужен был телефонный звонок, душевный разговор. Я представил, что будет, если случится что-то со мною, и мне стало даже жутко. Во имя чего я должен погибать? Почему моя дочь должна быть обделена, а жена стать вдовой в расцвете своих жизненных сил и лет? Я допускал, что все может закончиться хорошо, но жизнь научила всегда предвидеть худший вариант.

«Что же делать? — мучительно думал я. — Отказаться, не поехать?»

Я представил резонанс, когда мои знакомые и сослуживцы узнают, что я, замполит батальона, струсил и отказался служить в Афганистане.

«Что меня может ожидать? Увольнение из армии, возможно, суд военного трибунала. Какой позор! Если посадят, то есть шансы, что останусь жив, хотя в тюрьме свои условия, своя жизнь, и не каждый выдерживает их, и тоже ломается, и даже погибает, точнее, умирает. Так что: что там плохо, что здесь, пятьдесят на пятьдесят. Даже и не знаешь, что и где лучше. Ладно, допустим, я отказался ехать на войну и меня посадили. Сколько дадут и сколько лет моя семья будет без меня? Что лучше? Что же делать? Может, как тот солдат-насильник — через позор, но зато сохранить свою жизнь и благополучие своей семьи? — рассуждал я. — А разве это благополучие, когда ты в тюрьме, а на твою семью будут показывать пальцами? И кто? Те, которые ничего не знают об Афганистане? Как семья будет жить с таким позором? Нет, хочешь не хочешь, а ехать нужно! Если суждено мне погибнуть именно там, то так оно и случится, крути не крути. Надо ехать! Бесчестья не надо, это не по-офицерски».

— Виктор, сходим в баню, — предложил я своему другу, капитану Демьянову, с которым мы жили в одном подъезде. — А то уже скоро уезжать, а где я еще смогу так отдохнуть?

Парились долго. Хотелось как можно дольше продлить это удовольствие. В Афганистане бань не было. А здесь все сто удовольствий: хороший пар, пиво, чистые простыни, блаженство. Что еще нужно человеку? После бани зашли в гарнизонный Дом офицеров: там был хороший буфет, где можно было продолжить свой отдых. К столику подходили знакомые офицеры из Управления армии, подсаживались, задавали вопросы. Долгая беседа сопровождалась угощением и распитием спиртного. Одни уходили, другие приходили. Время летело быстро. Уже вечерело.

— Геннадий, остановись, хватит, — просил меня Виктор. — Неужели ты не видишь, что многие из них подходят, чтобы только «на халяву» выпить, и им глубоко плевать на твои рассказы и чувства. Они служат в штабе, и никто из них не собирается ехать в Афганистан. Ты что такой наивный? Пойдем домой, хватит!

— Не наивный я, Виктор, — говорил я по дороге домой. — И халявщиков вижу, и выпили мы с тобой больше нормы, это точно. Но я бы выпил еще больше, если бы это помогло. Кто бы знал, как мне тяжело на душе и никуда не хочется ехать. Я и этих ребят сегодня поил лишь для того, чтобы они наш разговор передали своим знакомым. Смотришь, и люди начнут узнавать о войне, хотя бы через таких отпускников, как я. И если что случится со мной, тогда они уж точно поймут, что я им не врал. А деньги? Сегодня они есть, завтра их не будет. Только завтра, может, и меня уже самого в живых не будет… Так что будем считать, что я сегодня провел свою незапланированную отвальную — по случаю моего отъезда в проклятый и ненавистный мне Афганистан.

И будто не было Родины, отпуска, родной природы. В Ташкенте, ожидая свой самолет, офицеры, возвращающиеся в Афганистан, без дела слонялись по городу и пропивали последние советские рубли. В то время пересыльных пунктов для нас не было. Каждый самостоятельно искал себе ночлег. На улицах, в районах аэропорта и железнодорожного вокзала, стояли женщины-узбечки, демонстративно покручивая на пальцах рук ключи, что означало: сдается на ночь квартира. Мы со знакомым офицером спросили об условиях оплаты и проживания, к нам тут же подошла молодая девушка.