Чтение онлайн

Толпа вломилась ровно за одну тарелочку киселя, оставшуюся на кухне. Надя и не знала, что у бабы было столько друзей и знакомых. Какие-то двоюродные сестры и внучатые племянницы, снимали сапоги и стаскивали у зеркала черные кружевные платки.

– Отмучалась Татьяна. – Низкая полная женщина притянула Надю к себе. Кисель измазал её пиджак, оставив розовый липкий развод на темном фоне. Надя еле смогла вылезти из сочувствующих объятий. – Помянем, твою бабусю, Настюша.

То, что она не Настя, Надя поправлять не стала.

Мама с дедом зашли одними из последних, отец закрыл за ними дверь. Он что-то листал в телефоне, хмыкал под нос и отвечал, печатая одним пальцем.

– Пап, надо жить. Надо жить… – Мама сняла теплую кепку деда и положила на полку, потом расстегнула его толстую зимнюю кожаную куртку и помогла снять её.

Мама держалась молодцом. Она прошла в ванную, затем отправилась на кухню, было слышно, как распоряжается по поводу горячего. Надя сунула кому-то в бок блюдце с остатками киселя и пошла к ней.

Мама надела бабушкин старый фартук и вместе с тёткой начала мыть пыльный сервиз – многочисленным гостям не хватило тарелок. Она тонкими пальцами бывшей балерины протирала полувековую пыль с отложенного на особый, так и не наступивший праздник сервиза. На белом фарфоре хитро переплетались маки, васильки и колосья, нарисованные так тонко, словно мастер вручную выписывал каждый лепесточек и зернышко.

Балет забрали они с отцом, бабушку рак, а особый случай, которого в детстве так ждала мама, превратился в поминки. Надя прижалась к маме, крепко обняв её. Тётка недовольно фыркнула.

– Всё, сейчас уже не плачут, – по-своему истолковала порыв Нади мама.

В большой комнате был разложен стол, гости уже успели рассесться вокруг него: мужиков отправили на диван, тётки, сёстры и знакомые сидели поближе к двери, чтобы рвануть домой после пары стопок.

– Сначала кутью обязательно. Потом, Настя, не забудь в конце кисель и пироги, – поучала неизвестная родственница.

Все уплетали за обе щеки, час на морозе разжег в них зверский аппетит. В желудках исчезали оливье, тушеная картошка и селёдка под шубой. Пресловутые кутья и кисель были почти не тронуты и готовились к мусорному ведру. Пустовали две тарелки – её и мамина, кусок в горло не лез.

– Она Надя, – зачем-то влез отец.

– Надюша! Что ты молчишь! – всплеснула руками женщина и обратилась к отцу. – А я её всё Настя, Настя!

– Она такая у нас, – подмигнул он.

Надя подтянула к себе салат и начала накладывать. Горка на тарелке росла, а отец с тёткой не замолкали. В квартире становилось все громче, к их разговору подключались и другие родственники, слово время от времени вставлял дед. Обсуждали бабушкину молодость, вспоминали старость. Постепенно перешли на насущные вещи: кто какие закрутки на зиму сделал, какие шины лучше покупать.

Вдруг кто-то рассмеялся.

Мама поднялась и вышла. Надя пролезла через гостей, попутно извиняясь. В ванной горел свет и текла вода.

– Мама, – Надя постучала, но ей никто не ответил.

Она прошла в бабушкину комнату и закрыла дверь. Тут было тихо, прохладно и светло как в больничной палате. Единственным темным пятном было полотенце, накинутое на зеркало. Надя присела на кровать и взяла с тумбочки фото.

На ней была баба Таня с мамой и ей самой, маленькой и сопливой. Надя хорошо помнила день, когда её сделали. Мать кричала на бабу из-за мороженого, которым она угостила Надю. Дома всегда было так: от бруска сливочного пломбира отрезался ровный кусок и клался на тарелку. Потом грели чайник, снимали крышку и водружали тарелку на нее. Тарелка балансировала, угрожая в любую секунду свалиться, а пломбир потихоньку таял. Первую ложечку всегда съедала мама. А тут щербет: вредный, кислый и холодный. Он разъедал Наде язык, но казался невероятно вкусным, не то, что тёплое растаявшее месиво. Мама плакала и показывала на Надин фиолетовый язык и распухшие гланды.

– Да бог с ним с мороженым, Марин! Пойдемте, щёлкну вас!

Отец выгнал их на улицу, к цветущему кусту сирени и сделал фото. Мама держала Надю на руках, её губы были плотно сжаты, а прищуренные глаза смотрели на отца. Даже сейчас Надя знала, что она смотрит на него, словно он стоит позади неё в бабиной комнате. Зритель по другую сторону кадра мог меняться, но презрение мамы были только для отца. Надя пальцем погладила её по щеке. Баба Таня улыбалась: в жизни могло быть что угодно, на фото только улыбка – на память и для потомков. Отец тоже влез на фотографию, его палец торчал в углу и закрывал часть шапок пионов.

Фотография Наде не нравилась. Да и разве не должен тут стоять портрет с лентой в углу? К чему здесь мы, ещё живые?

– Вкусное мороженое, этот ягодный щербет. И если бы отец проследил, ты бы не заболела ангиной в младенчестве и никакого скандала бы и не случилось.

Баба Таня сидела на подоконнике, щелкала семечки, роняя шелуху прямо на пол. Несмотря на холод за окном, на ней были одноразовые тапочки, хлопковое платье и тонкий платок.

– Привет, – не нашла, что сказать Надя.

– Не согласна что ль? – удивилась бабушка. – И, если бы он молчал за столом, мама бы не плакала сейчас в ванной.

– Ты лежишь в гробу, тебе-то откуда это знать?

– Зато это прекрасно знаешь ты, – бабушка загадочно улыбнулась золотыми коронками и исчезла.

Надя опять поскреблась в дверь ванной. Воду выключили и щелкнули задвижкой. Из ванной вылезла очередная тётка, третья на сегодня. В отличии от угрюмой тётки из деревни и сердобольной «Насти» за столом, эта выскользнула как тень, не обращая внимание на Надю.

– А моя мама…

Тётка пожала плечами, не оборачиваясь.

Мама обнаружилась на своем месте, с той же пустой тарелкой. Гости уже были поддатые.

– Ты на кухне была? – Надя села к ней и деду. Она внимательно всмотрелась в мамино лицо. Глаза были усталыми, но сухими.

– В ванной руки вымыла, потом чайник поставила. Надя, ешь. Салата положи, картошки. Надо бабу помянуть.

Дед вздохнул и потянулся за платком в карман.

– Мы когда домой поедем? – зашептала Надя ей в ухо.

– Ез-жайти, – дед утёр слезы. – Посуду сам вымою.

– Пап, поехали, переночуешь сегодня у нас.

– Чего уж там.

Машина долго не заводилась, мама бегала, поднимала крышку капота, копалась в нём, а потом садилась и прокручивала ключ зажигания до упора. Недорогая иномарка тарахтела в ответ, но заводиться не желала. Отец дремал на соседнем сидении, куртка была расстегнула, край рубашки торчал из-под ремня.

– Давай я вызову такси, – робко предложила Надя.

Мама ударила по рулю и прижалась к нему лбом. Она ещё раз прокрутила ключ, и двигатель заработал.