Чтение онлайн

Ввожу пинцеты,

вонжу кусачки –*

сожмется крепче

страсть лягушачья.

Как будто пытки

избытком страсти

преображаются

в источник счастья.

Но кульминанта

сломилась к спаду –

чтоб вы распались,

так мало надо.

Мои кусачки

теперь источник

их угасания

и мук истошных.

Что раньше радовало,

сближало,

теперь их ранит

и обижает.

Затосковали.

Как сфинксы – варвары,

ушли в скафандры,

вращая фарами.

Закаты мира.

Века. Народы.

Лягухи милые,

мои уроды.

1964

Противостояние очей

Третий месяц ее хохот нарочит,

третий месяц по ночам она кричит.

А над нею, как сиянье, голося,

вечерами

разражаются

Глаза!

Пол-лица ошеломленное стекло

вертикальными озерами зажгло.

...Ты худеешь. Ты не ходишь на завод,

ты их слушаешь,

как лунный садовод,

жизнь и боль твоя, как влага к облакам,

поднимается к наполненным зрачкам.

Говоришь: «Невыносима синева!

И разламывает голова!

Кто-то хищный и торжественно-чужой

свет зажег и поселился на постой...»

Ты грустишь – хохочут очи, как маньяк.

Говоришь – они к аварии манят.

Вместо слез –

иллюминированный взгляд.

«Симулирует», – соседи говорят.

Ходят люди, как глухие этажи.

Над одной горят глаза, как витражи.

Сотни женщин их носили до тебя,

сколько муки накопили для тебя!

Раз в столетие

касается

людей

это Противостояние Очей!..

...Возле моря отрешенно и отчаянно

бродит женщина, беременна очами.

Я под ними не бродил,

за них жизнью заплатил.

1962

* * *

Я в Шушенском. В лесу слоняюсь.

Такая глушь в лесах моих!

Я думаю, что гениальность

Переселяется в других.

Уходят имена и числа.

Меняет гений свой покров.

Он – дух народа.

В этом смысле

Был Лениным – Андрей Рублев.

Как по архангелам келейным,

порхал огонь неукрощен.

И может, на секунду Лениным

Был Лермонтов и Пугачев.

Но вот в стране узкоколейной,

шугнув испуганную шваль,

В Ульянова вселился Ленин,

Так что пиджак трещал по швам!

Он диктовал его декреты.

Ульянов был его техредом.

Нацелен и лобаст, как линза,

он в гневный, фокус собирал,

Что думал зал. И афоризмом

Обрушивал на этот зал.

И часто от бессонных планов,

упав лицом на кулаки,

Устало говорил Ульянов:

«Мне трудно, Ленин. Помоги!»

Когда он хаживал с ружьишком,

он не был Лениным тогда,

А Ленин с профилем мужицким

Брал легендарно города!

Вносили тело в зал нетопленный,

а Он – в тулупы, лбы, глаза,

Ушел в нахмуренпые толпы,

Как партизан идет в леса.

Он строил, светел и двужилен,

страну в такие холода.

Не говорите: «Если б жил он!..»

Вот если б умер – что тогда?

Какая пепельная стужа

сковала б родину мою!

Моя замученная муза,

Что пела б в лагерном краю?

Как он страдал в часы тоски,

когда по траурным

трибунам –

По сердцу Ленина! –

тяжки,

Самодержавно и чугунно,

Стуча,

взбирались

сапоги!

В них струйкой липкой и опасной

Стекали красные лампасы...