Аид, любимец Судьбы. Книга 2: Судьба на плечах
Шрифт:
– Молчать не забудь.
– Не забуду, конечно. То есть, навру с три короба, а жаль. Правда на этот раз интереснее.
– Не на этот раз. Всегда.
Только где ты этого хитрокрылого остановишь. Когда он ворует или распинается – он неумолимее Цербера.
– Эх, а я бы еще на лицо Зевса посмотрел… когда бы он узнал, как сильно тебе должен. Уф, задержался я. Посейдон вон уже три корабля потопил, Железнокрылый в шторме тени исторгает, и меня ждут.
И с радостным визгом рванул прямо в собравшуюся сожрать Коринф бурю. Подмигнул белыми крыльями талларий издали… пропал.
Небеса вопросительно сверкнули первой молнией – спросонья: что за буря внизу? Видимо, Громовержец вернулся от любовницы.
Эй, племянник! Ты хотел посмотреть в лицо Зевсу, если бы он узнал, как сильно должен мне после сегодняшнего? Можешь задрать голову и глянуть в небо – по нему как раз тучи свинцовыми шариками раскатились. Сталкиваются, искры высекают.
Он бы мне не простил.
Жертвенный огонь смыло хлынувшим дождем, алтарь украсился кровавыми разводами. Тела вокруг алтаря зашевелились, начали крепко ругаться на разных наречиях и сползаться поближе.
Потирая щеку, я подошел к своей колеснице. Взялся за вожжи.
После Гермес позаботится, чтобы в Пису торжественно вернулся сам Эномай, и чтобы он принес гекатомбу Посейдону, даровавшему ему свое благорасположение, и чтобы голову жениха Гиппофоя, который даже не участвовал в скачках, отрубили и повесили на дверь…
Внутри было неожиданно спокойно, будто вместе со шкуркой смертного сбросил с себя и груз забот. Щека чуть-чуть онемела, но быстро остывала под струями дождя. Дождь старательно облизывал губы, зацелованные Флегетоном – губы кривились в усмешке…
Будто я опять на пороге очередной вехи. Будто впереди – близкая битва: завтра? послезавтра? Нет, не то, что было сегодня, сегодня мне брат по морде съездил, так он же не знал, что это я. Другого сорта битва, другого толка: они сделают это исподтишка…
Владыки встречают битвы лицом. Даже когда их бьют в спину – они все равно встречают битвы лицом, я откуда-то знаю это…
Молния прозрения ударила, когда колесница уже уносила меня в мой мир сквозь разлом в земле.
Владыки такого не прощают. Они всегда – лицом к лицу.
Владыку не заставишь валяться в пыли, прося о пощаде, что бы ни стояло на кону.
Если же так… о, Хаос Предвечный – а кто же тогда я? Или что же тогда – я?!
Ананка тихо застонала сквозь зубы за плечами.
Кажется, у нее от меня разболелась голова.
[1] Имя «Аид» в переводе может обозначать как «ужасный», так и «невидимый, незримый».
[2] Пелагий – «морской», эпитет Посейдона.
[3] Гипподамия – от греч. «гиппо» – «лошадь» и «дамазо» – «приручать, смирять, подчинять», т.е. «смирная лошадь».
[4] Синорис – колесница, запряженная парой лошадей.
[5] Гиппофой – от греч. «хиппос» – «лошадь», «фонево» – «убивать, умерщвлять», т.е. «убийца лошадей».
[6] Пентеконтера – пятидесятивесельный корабль.
[7] Герма – дорожный столб, посвященный Гермесу.
Сказание 17. О клятве Стиксом и выборе пути
Возвращаются все – кроме тех, кто нужней, –
Я не верю судьбе, а себе – еще меньше.
В. Высоцкий
У Владык не бывает любви. Бывают жены и любовницы.
Друзей у них тоже не бывает. Подданные или враги.
Еще у них нет домов – дворцы или тюрьмы.
Нет семей – союзники или завистники.
Несокрушимые истины встают, заслоняя косматыми головами небо. Выше Гекатонхейров.
Нет, не бывает, не может, невозможно, не случается…
Только ведут себя истины как-то по-детски. Кривляются, плюются, бессильно подпрыгивают… кулаками грозятся. Всё не могут дотянуться до двух фигур, стоящих напротив.
«Не бывает! – захлебываются криком истины. – Не бывает, не приходит, не для них, немыслимо, несбыточно, непостижимо… Не бывает!!!»
«Да, – молчат двое напротив. – Но мы – есть…»
«Глупости! – визжат истины. – Мы – несокрушимые! Мы – для всех! Спросите у Зевса, спросите у Посейдона! У Владык не бывает…»
«Да, – кивает юноша с железными крыльями. – Но я есть. Он бездарно дрался, мой ученик. Он чуть было не пропустил удар. Но я все еще здесь…»
«Нет! – закатываются в истерике истины. – Вас нет! Есть мы – единые, верные, писанные в предвечные времена, не знающие исключений… да ни для кого не знающие, а уж тем более – для дурных невидимок!»
«Да, – шепчет юная богиня, сжимающая нарцисс. – Но я есть. Прошло много лет. Он пытался, он много раз пытался… но я все еще здесь…»
«Нельзя!!! Нельзя совмещать то и это, нельзя гулять босиком по раскаленной нити между двух пропастей! Однажды свалишься! В божественный, властный холод, не знающий не просто любви – увлечений! В вечную скуку, не ведающую не просто дружбы – признательности и приятельства! Или вообще…»
Куда? Ну, куда? Я зря жду ответа истин, разглядывая закатные отблески ихора на пальцах. Истины подавились сами собой.
Наверное, рассмотрели за плечами двоих – тех самых, которых не может быть – другие, смутные фигуры.
Девочку с огоньком в ладонях. Зубастую тварь с извивающимся хвостом. А вон там кто-то пузатый.
Несокрушимые истины обиделись и ушли. Теперь шмыгают носом из дальнего далека и повторяют, что вот, никто же… не может же быть, чтобы Владыка – и…