Чтение онлайн

Вино благоухает почти как амброзия – дурного на Олимпе не держат.

– Смертные мало внимания уделяют этому напитку, – замечает брат, отпивая из изукрашенного рубинами кубка. – Если бы у них был бог вина и радости… но такого нет. Впрочем, у них сейчас и без того забот хватает… к тебе-то, небось, теней теперь побольше идет?

– Не жалуюсь.

Может, и побольше. А может, это Гермес притаскивает ко входу тех, кто столетиями скитался по поверхности – прыткий из него душеводитель получился! Он, кстати, здесь – хрустит медовой дыней и ни на секунду не присаживается: то Артемиде что-то шепнет, то мелькнет возле локтя Ареса.

– Ты слышал об истории с Пандорой? После предательства Прометея смертные зажили слишком хорошо. Стали забывать, кто вершитель их судеб и податель благ. Ремесло, искусство. Зазнались, как люди медного века. Прекратили приносить жертвы…

Так и сказал – «предательство Прометея», не замечая (или делая вид, что не замечает), как облился амброзией сидящий неподалеку Гефест.

– Но второй потоп я устраивать не стал – накладно… – Громовержец лениво потянулся за виноградом. – И для Посейдона много чести. Так… решил напомнить, кто в небе хозяин. Ты знаешь, что Эпиметей унаследовал от отца сосуд со всякой дрянью? Вещий Япет умел не только вино из яблок готовить. Еще до Золотого Века он сумел заточить в один пифос все болезни и горести – по приказу Крона. Оттого-то тот век и стал Золотым. После того, как Япет с остальными оказался в Тартаре, сосуд перешел к Прометею, а от него – к Эпиметею. Вот только после участи брата тот не желал допускать к себе никого с Олимпа, а пифос с болезнями стерег так, что невидимка бы не проскочил.

Гермес конфузливо хихикнул с женского края стола, где он теперь шептался с Афродитой. Понятно. Значит, пробовали. И значит, не вышло.

– И тогда мы создали совершенство. Какая она была…! – глаза у брата мечтательно зажглись.

– А какая она была? Дура. Полнейшая.

Только одна из Семьи рискует перебивать Громовержца. Гера своей чаши не касается. Гера сверлит глазами мужа.

Кому победитель Тифона, а кому – кобелина, мало того, что за каждой нимфой гоняется, так еще за каждым смазливым…

И что-то там в глазах про этого самого виночерпия, Ганнимед, или как его?

– Ну, дура, – согласился Зевс благодушно. – Красивая, лживая, любопытная дура – в самый раз для наших замыслов. Баловник-Эрот осыпал титана стрелами, и тот купился. Женился. В дом ее ввел. Сосуд она открыла на второй день после свадьбы – просто сунула туда нос. Когда все эти беды вылетели из-под крышки… говорят, Эпиметей даже ее не пришиб: слишком уж крепко любил. Сел и заплакал. Воображаешь себе? Добежал до сосуда, захлопнул и принялся с рыданиями драть на себе волосы. И все повторял, что, мол, брат ведь мне говорил, ах я, дурак, не слушал…

Гера уже отвлеклась: Афродита как раз пересказывает ей, что случилось с Пандорой дальше. Вроде бы, так и живет с Эпиметеем, который, правда, теперь ее поколачивает.

И, вроде бы, так и сует свой нос во все закрытые сосуды, какие только можно найти – по привычке.

– Он закрыл сосуд?

– А… – отмахнулся Зевс. – Поздно спохватился. Там на дне только надежда и осталась теперь. Почему ее Япет вместе с болезнями поместил – непонятно. Что Эпиметей сделал с сосудом – тоже неизвестно, да и неважно: смертные получили заслуженное. Теперь они будут помнить, чем обязаны небу.

– После твоей победы над Тифоном они будут помнить это еще лучше, брат.

– Слава победителю Тифона! – пищит Гермес, морщит нос с ужимками бывалого шута, но никто не смеется, все подхватывают, вздымают чаши…

И капли амброзии сверкают в солнечном свете ярче золота тронов.

Танцы, соревнования (Аполлон и Артемида так и не выяснили, кто лучший лучник), смех, ночь. Ночью пир не смолкает, только с поздравлениями является Гелиос. Захлебываясь, описывает, как бой с Тифоном выглядел сверху – и когда рассмотреть успел из-за дымных туч? Ищет глазами Посейдона – перемолвиться о колесницах и лошадях, натыкается взглядом на меня…

Ищет место подальше. Да-да, я помню, второй учитель – «нельзя с тьмой». Но в голове у меня шумит не настолько, чтобы я усмотрел в этом оскорбление для себя.

Хариты – или музы все-таки? – двигаются вдоль стен, легко шурша одеяниями, начинают первую песню с длинного славословия всех присутствующих.

Тот же виночерпий наполняет чашу теперь нектаром – я подниму ее за солнце, которого больше не знаю годами, ничего, Гелиос? Жаль, ты не видел мою новую колесницу – золотую. Гефест сделал так, что она идет даже лучше, чем старая, черная, бронзовая.

Зато Ата-обман рада бы подсесть ближе: так приветствует ученичка с женской стороны стола, что аж нектар пролила на кого-то. Золотистые глаза так и спрашивают: ну? как тебе там играется? Ничего, не жалуюсь, – отвечаю я, поднимая в честь Аты кубок, который думал поднять за Гелиоса.

Афина и Арес, перебивая друг друга, спорят о тактике ведения войн у смертных. «Братец, ну, оставь ты стратегию тому, кто в этом понимает!» – «Да что ты вообще понимаешь, женщина, вот если сюда теперь копейщиков двинуть – мой верх!» – «Откуда ты их возьмешь? У тебя резервы воо-он где завязли, на западных подходах. Божественной силой перекинешь?» – «Пхх! Да ты…!!» – «Проявляй свое умение в постели с Кипридой, Эниалий. Тут ты непобедим», – «Ну да, сестрица, ну да, ты-то в этой местности вообще в войну предпочитаешь не вступать!» Надо же, Арес язвить научился, от матери, что ли?

Гера, рассеянно поправляя на голове диадему, громко сочувствует Деметре, которой Посейдон овладел силой. «Ну, надо же ей было превратиться в кобылу! Будто она не знает, что для него это – в самый раз…» – «Я тоже удивилась, – щебечет Афродита, любуясь Аполлоном, тот как раз хороводы с музами водит. – Превратилась бы в корову, ей это проще…» Обе хихикают, и сочувствие получается – обычное, олимпийское. Деметра им сейчас за такое сочувствие…

А где Деметра-то?

Вот ведь пустое место на пиру, а я-то недоумевал, почему не слышно бурчания, что «и рожа за столько лет не поменялась». Казалось ведь: была здесь, подняла со всеми заздравную чашу в честь Громовержца, но все старалась схорониться за спиной Фемиды, избегала взгляда державного брата и ничего не говорила… а потом просто исчезла.

Музыка. Танцы. Сплетни. Гестия грустно качает головой. Пир богов в разгаре, не хватает только хорошенькой ссоры – раньше этим частенько заканчивалось.

А, нет, вот и тема подходящая: как покарать зарвавшегося смертного. Аполлон перестает плясать: можно упиться повествованием. Представляете, какой-то сатир решил, что переиграет его на флейте!!

– …не поверил, что такое возможно. Ведь нужно иметь гордость выше Парнаса или глупость глубже Стикса, чтобы решить бросить мне вызов, и в чем – в музыке! О, я спрашивал даже Лиссу-безумие, не коснулась ли она этого козлоногого. Вообразите себе, она решила, что безумен я, и не поверила сначала! «Тебя вызвал на музыкальный поединок сатир?! Как такое возможно?!»

Изящный взмах рукой отправляет светлые кудри в мгновенный полет. Музы, хариты, нимфы – замерли как стояли, ловят каждый звук. Два божка-скульптора сейчас подерутся за право посмотреть на Мусагета поближе – дабы потом увековечить в мраморе.

– О, он старался этот сатир. Дул в свою глупую флейту и так раздувал щеки, будто решил делать запасы на голодное время… Ах, извини, сестра, я знаю, что флейту изобрела ты, но ведь ты же ее потом и выбросила, так что ничего? А я даже не стал настраивать кифару: просто коснулся пальцами, и музыка полилась…