Аид, любимец Судьбы
Шрифт:
Бог может стать невидимым, но и его будут видеть боги.
Лишь одно делает равно незримыми друг для друга – и богов, и людей.
Черная, взлелеянная молотами Циклопов бронза моего шлема.
Скованная песня.
Закаленный ужас.
Мой символ – где он сейчас, символ? Там же, где нынче скипетр-двузубец, и колесница, и алые плоды гранатов…
Не со мной.
Видимо, выполняет то, для чего его сковали. Делает кого-то незримым. Ужас внушает.
Шлем Владыки Подземного Мира, шлем Аида-невидимки…
– Невидимки? – грохочет память голосом Бронта. – А чой-то тебя видно?
Таращит круглый глаз Арг. Стероп ковыряет в зубах – ему до Тартара, видно меня или нет, ему б барана и вина пару пифосов, только чтобы пифосы побольше.
Отражение в черной воде устало качает головой в ответ на голоса Циклопов. Могли бы и понять. Видно – потому что я здесь. Уйду – станет не видно…
– Как – не видно? – пучит глаза воображаемый Бронт. – Для всех?
Арг мычит и мотает лохматой башкой. Стероп замер с пальцем во рту.
Как так бывает – не видно для всех?!
Человек может уйти в подземный мир – и его будут видеть боги.
Бог, даже если он покидает Олимп или тонет в черных водах Стикса – всегда зрим для остальных.
Лишь одно может заставить и человека, и бога уйти надежно и для всех… Забвение.
Отражение творит невообразимое. Улыбается не моей улыбкой – широкой, слегка безумной. Подмигивает – вот уж чего я никогда не делал!
Шепчет два слова, которые я читаю по губам – его или все-таки своим?
«Хочешь – исчезну?»
– Дура!
– Убери свой меч. И иди поиграй в песке, братик, а то еще порежешься.
– Дура! Д-девка! Щит готовь! Я сейчас… я покажу…
– Нет-нет, я не буду с тобой драться… Воины не воюют с детьми.
– Ты… тоже мне, воин! Сиськи под панцирь спрятала и ходит! Иди за прялку!
– Ты сегодня невоздержан на язык, Арес. Нектар ударил в голову? Ах нет, нектар тебе еще рано, мамочка разволнуется, если узнает, что ее сынок пьет что-то, кроме молока.
– Не смей так о моей матери, ты… у тебя вообще матери нет!
– Хвала Ананке и первобогам. Иначе из меня могло получиться что-то вроде тебя, братец. Представлю – вздрогну.
Афина улыбается холодной, презрительной улыбкой. Горделиво выпрямленная, в аккуратном белом пеплосе; на нос сползла упрямая русая прядь, неподвластная заколкам. Серые глаза с мнимым испугом щурятся сверху вниз на брата: могло ли получиться из Афины Промахос[1] вот такое? Вот такое костлявое, с торчащими иголками волос, в драном хитоне, с багровым лицом и глубоко посаженными злобными глазами?
Нет, вряд ли.
– А что из тебя получилось? Девка, а думаешь, что мужик! Ну да, кто ж тебя полюбит, ты ж такая вся из себя умная, что кони дохнут…
Насмешливый прищур перетекает в смертоносный – будто из лука стрелять собралась. Афина терпелива не в отца, но у Ареса с рождения талант говорить гадости.
Зевс, который сына не выносит, упорно утверждает: первое, что он услышал от наследничка: «А я думал, папа выше».
– Мой ум – тяжелое бремя, братец. Как-никак, мне досталась и твоя доля тоже. Но если уж тебе так хочется схватиться – рада буду преподать урок. Еще один.
Аресу только того и надо – он кидается вперед с готовностью и неистовым ревом, сжимая в детских пальцах меч.
Мальчишка чуть достает сестре до груди – впрочем, для шестимесячного возраста результат неплох.
Деметра пересекает двор, сортируя на ладони какие-то семена. Останавливается неподалеку от меня и смотрит на парочку, поджав губы.
– Что опять не поделили?
В ответ – неопределенное движение плечом. Эти двое всегда найдут, что не поделить.
Арес устроил из нового гиматия сестры подстилку для ощенившейся охотничьей суки. Афина уговорила отца не отпускать брата с Посейдоном на Родос, к тельхинам. Арес наябедничал Гере, что Афина рассуждала о ее ревнивом нраве. Промахос, когда Циклопы спросили ее совета о подарке для наследника, – посоветовала сделать что угодно, кроме оружия. Арес сказал какому-то вожаку кентавров, что Афина жаждет его любви. Мудрая дочь Зевса в разговоре с Афродитой помянула, что первенец Зевса до третьего месяца жизни мочил пеленки…
За день – по десять причин и по дюжине беспричинных стычек, и иногда кажется, что рано или поздно это соперничество затмит собой Титаномахию.
– Ты! Я тебя…
Арес нападает слепо. Мальчишеская ярость застилает глаза, рот скривлен, волосы колют воздух, бог войны лезет напролом, не думая, не глядя, не различая, три четверти ударов нанося впустую…
Афина, насмешливо улыбаясь, отражает удары. На ее стороне – возраст и опыт настоящих боев, и неистовство брата ее не смущает.
Вот опять выбрала момент и кольнула в живот.
– Я попортила тебе хитон, братик? Могу одолжить у Афродиты ее новенький, цвета колокольчиков, тебе пойдет.
– А-а-а!!!
Перед Афродитой маленький бог войны цепенеет уже не первый день, так что такой укол – посерьезнее острия меча.
И опять – слепо, напролом, яростно…
– Когда ж это кончится? Допрыгаются…
Деметра неодобрительно качает головой и вздыхает. Я забрасываю в рот финик.
– Что за манеры лопать пищу смертных, а потом не прикасаться к нектару? Бог, тоже мне…
И удаляется, бормоча, что рождаются же вот такие, у которых все не через голову…
Прежде, чем я успеваю поставить ее на место хотя бы взглядом.
Ананка весела сегодня – так и звенит из-за плеч в тон птичьему пению:
– Хорошо, что у нее нет дочерей, правда, невидимка? Правда, такой и дочерей не надо – готовая теща.
Надо же, насколько ее мнение совпадает с мнением Убийцы – тот, кажется, тоже Деметру в тещи произвел.
Сыр попался слишком соленый – еще и острит из-за специй.