Чтение онлайн

Если бы остальные не чувствовали странного запаха или были еще люди, которым чай госпожи Эльсы понравился, то я не задумалась так сразу сбежать с чаепитий. А теперь стало вдруг тяжело на сердце. Мало ли вдруг неизвестный эффект от него все-таки есть.

Пример инструктора Рольва подсказал мне идею, как и от чая отвязаться, и немного успокоиться, и разрешить один интересный вопрос. До того, как госпожа Эльса заявится ко мне с предложением чего-то выпить, я подхватила самые нужные вещи — лабораторный дневник и одеяло — и выбежала из комнаты. Оказаться в корпусе работников было несложно, найти, где теперь жил Эгиль, тоже, а зайти — пригодилась парочка несложных заклинаний. Магия такого толка не одобрялась, но мы, Алские княжны, — всесторонне развиты. В комнате было простенько: сваленные на пол вещи, красивый клинок в ножнах, книги на столе и на полу, у порога валялась грязная одежда.

Я прислушалась и довольно улыбнулась: объект принимал водные процедуры и смешно фыркал. Пока у меня было время оглядеться и подготовиться. Альнир как-то сказала мне, что мужчина становится мягок, когда видит в своей кровати женщину. Я тогда усмехнулась, но сейчас решила — почему бы и нет. Возможно, он будет более расположен к разговору. За это время госпожа Эльса со своим чаем успокоится и ляжет спать.

Я аккуратно устроилась на его кровати и приготовилась ждать, когда же Эгиль выйдет из умывальни.

52. Эгиль

Мне давно уже не снились добрые сны. Я почти забыл, что бывает что-то другое, кроме ужаса, боли и чужих касаний. Каждое утро я или ничего не помнил, или просыпался от собственных криков и стонов. Но сегодня — впервые за долгое время — мне приснилось прошлое. Один из далеких и забытых дней, когда мы всей семьей выезжали на охоту. Но в тот раз мне из-за болезни запретили участвовать.

Я злился и посматривал в окно повозки. Лучше бы меня в Гнезде оставили! Перебирали копытами лошади, раздавал команды отец, и все склоняли перед ним головы — от аристократов до простых егерей. Мама тоже предпочла ехать в повозке, она недавно родила и теперь возилась с моей крошечной сестренкой. Поэтому, наверное, меня взяли с собой.

Я злился за свое бессилие и из-за насмешливых взглядов старшего брата. Приходилось прятать глаза, чтобы никто не увидел моих чувств. И этот лекарь… не мог он не говорить отцу, что я еще слаб? Или дать мне настойку из тех, которые пили маги. Я слышал, что она поднимает на ноги за считанные часы. А то, что потом мне будет плохо, так то потом!

Но нет, мне пришлось ехать с мамой, когда мимо в полном облачении и с оружием проезжали бравые воины, умелые охотники, искатели славы! А как бы мне хотелось загнать опасного зверя!.. Отец бы тогда положил руку мне на плечо и гордо сказал «вот защитник трона, мой сын Эгиль» — и все бы кланялись. С этими мыслями я, все еще слабый после болезни, наклонился к стене повозки, прижимаясь к ней лбом. Сонливость накатывала волнами. Мечты кружились перед моими глазами, и я закрыл их. Я слушал шелест колес по дороге, отзвуки разговоров, ржание лошадей и тихий напев колыбельной, которую мама пела моей крошечной сестре.

Я засыпал, грезя об оружии и крови, но потом теплая мамина рука коснулась моей головы. Она погладила меня по волосам, убирая упавшие на лоб пряди, и я расслабился.

Неожиданно то, что мне не дали поучаствовать в охоте, стало таким незначительным. Впереди еще не один подобный выезд. Будут и звери, и сражения, и гордость отца. А вот теплые объятья мне, все еще слабому и злившемуся из-за этого, были нужнее. Мне в один миг стало приятно, спокойно и тепло.

«Жаль, что это сон», — подумал я, как только распознал, что подо мной жесткая кровать и грубое постельное белье. Солнце проникало в комнату через неплотно задвинутые ставни и жаркими лучами скользило по моему голому плечу и шее. Я поморщился, вздохнул и попытался устроиться удобнее. Но что-то мешало. А потом я понял, что за пределами сна чьи-то теплые пальцы также касались моего лица.

Я раскрыл глаза — сна как не бывало — и попытался сесть. Да только куда там!

— Лежать! — скомандовали мне, и чужое тело прижало меня к кровати.

Я хотел дернуться сильнее и сбросить чужака, но в следующий миг расслабился. Вспомнил вчерашний вечер. Удивительно, но синеглазка никуда не ушла! Почему-то засыпая, я был уверен, что она оставит меня в одиночестве. Теперь же меня мучила мысль — уходила она и потом вернулась или спала рядом со мной всю ночь.

Дергаться я почти сразу передумал: сейчас мне открывался слишком приятный вид, чтобы куда-то спешить. Пусть нас с синеглазкой ничего не связывало, но сбрасывать красивую женщину, когда она так основательно расположилась у меня на животе, я не собирался.

— А тебя не волнует?.. — хриплым ото сна голосом спросил я, указывая кивком, на ее позу — будто всадник сидел на лошади.

— Не волнует, — с ухмылкой ответила она и жесткими пальцами обхватила мой подбородок, рассматривая шею. Пыталась найти какую-то закономерность в шрамах? Спроси она меня, так я бы сразу сказал, что это бесполезно. Вот только говорить мне не хотелось. Да и мысли начали путаться.

Она поерзала, пытаясь устроиться удобнее.

Дис, будь ко мне милосердна! В этот момент я понял, что дышать — это сложно. Я слишком хорошо чувствовал тяжесть женского тела, его мягкость и упругость. Теплоту пальцев, скользящих по моей шее. Рукой я практически касался ее колена, обтянутого тонкой тканью. Но даже если бы ткань ее штанов была плотнее, это мне никак не помогло.

Я некстати вспомнил, что после своего возвращения к женщинам не подходил — не было ни возможности, ни желания. Слишком много на меня навалилось, не до желаний тела было. Я был поглощен одним стремлением — доказать, что не изменился. А после похищения пытался быстрее оказаться в безопасности, понять себя и свое место в этом новом для меня мире. Но вот теперь я определился с будущим — и мое тело очень некстати напомнило, что я — живой.

Пальцы почти что жгло от желания положить ладонь на ее колено. Казалось, я напрягся всем телом, чтобы не пошевелиться. Мой взгляд как назло зацепился на светлые пятнышки — почти незаметные шрамики на ее шее. Потом скользнул вслед за капелькой пота — от линии волос к ключице и чуть дальше — к ткани рубашки. В комнате из-за закрытых ставней было жарко. Ворот ее рубашки был распахнут, пуговички темнели на светлой ткани. До одури пахло розанами. Очень тонкий и приятный аромат, очень женский, слишком отличающийся от того запаха, который обычно преследовал меня — запаха мужского пота, гари и пепла.

— И куда это ты смотришь? — хмыкнула она.

Я с трудом оторвал взгляд от расстегнутых пуговичек и заставил поднять его выше, посмотреть ей в лицо. В отличие от меня синеглазка была спокойна и расслаблена, если и была увлечена, то моими шрамами, а не мной. Второй рукой она держала раскрытую книгу. Нет, тетрадь для записей. Но что там внутри я увидеть не успел, синеглазка повернула мою голову вбок, проследила за шрамом пальцами, уперлась в волосы и скомандовала:

— Садись.

Я не стал намекать, что ей стоит встать с меня, просто медленно сел на кровати. Она сползла с живота мне на бедра — и поза стала еще более искушающей. Ко всему теперь я смотрел на нее чуть сверху вниз, наши лица был очень близко. Но она будто и не обращала внимания. Ее яркие губы недовольно поджались, видимо, что-то не сходилось в наблюдениях. Потом она закусила нижнюю губу, записывая в книгу что-то размашистым почерком. И я понял, что еще немного и сбегу из комнаты.

Я пытался справиться: продолжал глубоко дышать и думать об отрубленной голове поркурины и о внутренностях фроскура. Образы тварей помогали плохо, но противнее ничего пока не приходило в голову.

— Наклонись, — очередная команда — и пальцы нежно скользят по моим волосам, вызывая уже ощутимую дрожь. Зар-ра-за! Как приятно-то! Я простонал сквозь зубы от удовольствия и даже не понял, как так вышло, но уже положил ладони на ее бедра и подтянул к себе ближе.

Ощущение неправильности происходящего опалило меня изнутри, и наконец заработали не инстинкты, а сознание. И я замер, тяжело дыша. Никогда я не трогал женщину, не получив перед этим ее согласия. И не прощу себя, если когда-то случится иначе. Не имело значения: издевалась ли надо мной синеглазка или совершенно не понимала, что делала. Ощущать ее в моих объятьях было ошеломительно, но я должен был успокоиться!

Я осторожно отпустил ее и вцепился пальцами в простынь. Руки синеглазки почти сразу же исчезли, больше меня не касались. Потеря, конечно, но это и к лучшему. Потом она вздохнула и произнесла:

— Эффект интересный, но несвоевременный.

Секунда — и она уже сидела на краю кровати и обувалась. А у меня в голове бродил хоровод их мыслей: что же она хотела сказать? Что в другое время будет не против? Или это она про другой эффект? Или про то, что мы должны были поговорить, а вышло совсем не то? Пока я обдумывал вопросы, то наконец открыл окно, впустив воздух и утренний шум. И только я собирался спросить у нее хотя бы что-то, как раздался звон колокола. Три удара — завтрак. Синеглазка выругалась, подхватила вещи и уже собиралась уйти, так и ничего не сказав, но у дверей обернулась: