Чтение онлайн

— А мы уже здесь. Когда пойдем в селение?

— Завтра, думаю. Сегодня они так испуганы, что…

— Пойдем завтра, — согласилась Атхафанама и закрыла лицо руками.

— Зачем? — испугалась Райя.

— Затем, что мы джаиты, — сказал Рукчи. — Джаиты, как и тот лекарь, о котором ты нам рассказывала. Это значит, что утром я соскребу, как ты говоришь, эту щетину, которая выросла, пока я тут валялся, и мы пойдем в селение, потому что, даже если ясно, что больной умрет, нехорошо оставлять его умирать в одиночестве. Кто-то должен подать ему воды и закрыть глаза. Когда мужья оставляют жен и матери детей, мы приходим, как братья. И сестры, — добавил он, взглянув на Атхафанаму. — Если ты начнешь плакать сегодня, царица, как завтра пойдешь к людям?

— Завтра я плакать не буду, — угрюмо пообещала Атхафанама, вытирая ладонями лицо. — Ни завтра, ни во все другие дни.

— И вы не боитесь хассы? — спросила Райя. — Тогда возьмите меня с собой. Я устала убегать от нее. Я боюсь снова остаться одна. Ни за что не хотела бы я снова увидеть то, что там сейчас начнется. Но бежать уже некуда. Возьмите меня с собой. Я буду делать все, что вы скажете. Не оставляйте…

Атхафанама обняла ее.

— А мотив? — спросил Тахин, сведя брови.

— Похититель.

— Давай.

— Давай? — переспросил Эртхиа, облизнув пересохшие губы.

— Ну.

Эртхиа решительно прижал дарну к груди, а на Тахина взглянул почти робко.

У Тахина лицо застыло, осунулось, а взгляд зажегся, обращенный к густо-золотому пламени.

— Ну же, — выдавил сквозь сжатые губы.

Эртхиа ударил по струнам. И сейчас же выровнялось биение сердца, и чужим показался остывающий на висках пот, и глубоким стало дыхание. Пока перебирал лады, сами собой вспомнились слова, вычитанные в хрупком от времени свитке из заветного ларца далеко в Аз-Захре:

И Эртхиа выкрикнул первые слова в лицо огню и краем глаза успел заметить, как дрогнуло лицо Тахина: веки и губы. И Эртхиа запел, прилежно выводя мелодию. Но Тахин вдруг, перебив, вступил тоже, повторяя слова и мотив, но чуть запаздывая. Эртхиа уронил голос и повернулся всем телом к Тахину:

— Что ты делаешь? — потому что в Хайре, если пели вместе двое, то пели одинаково или вступали по очереди, перекликаясь и как бы споря друг с другом.

— Так тоже можно петь, — сказал Тахин. — К этой песне очень подходит так петь.

— А я никогда такого не слышал. И не умею. Ты сам это придумал?

— Да нет, слышал про такое, захотел попробовать. Эту песню так и пели. Давай попробуем?

— А выйдет?

— Да тут нечего уметь. Просто пой свое, а я — свое.

— А как играть?

— Ты играй для себя, а я уж подлажусь. Давай, все получится.

— Ну, хорошо. Ладно. Давай.

Эртхиа глубоко вздохнул — и повел мелодию, высоко вознося над огнем, над чернотой ночи к пристальному свету медлительных ночных светил. И Тахин подхватил, чуть запаздывая, так что слова ложились друг на друга как бы наискось, и искажался их облик, как отражение в колеблющейся воде. Этому не было конца и не могло быть. Но, как было над долиной Аиберджит: если не приглядываться к тропе, а только идти по ней без робости, сама несет тропа, — так и теперь: не бояться, не сомневаться, только петь свое, — и слышать, как голоса, споря, удерживают друг друга в прозрачной вышине.

— Обещай. Поклянись. Слышишь, — зажмурившись, прошептал Эртхиа, когда все кончилось, — поклянись, что не в последний раз мы пели вместе.

— Хорошо бы, — сказал Дэнеш.

Они все трое переглянулись согласно, и тут ветер подхватил витую прядь с головы Тахина, и она с готовностью вспорхнула, полыхнула, забилась языком золотого огня, и следом занялась вся яростно-рыжая грива, разрослась, загудела, дохнула жаром в лицо Эртхиа. Тот уклонился, зажмурив глаза. Тахин вскинул руки, обхватил голову, унимая пламя. Оно тут же прикинулось рыжими кудрями, легло вольно и покойно на плечи.

— Смотри-ка, — возмутился Эртхиа. — Ресницы мне спалил!

Тахин виновато пожал плечами, но сказать ничего не успел. Забеспокоились кони.

— Не волки бы… — нахмурился Эртхиа. Тахин покачал головой. Эртхиа притих, прислушался. Кто-то приближался верхом, с заводной в поводу.

— А у нас гость, — задумчиво сообщил Дэнеш. — Господин У Тхэ из Унбона.

— Ты его видишь?

— Я знаю.

— Откуда?

Дэнеш пожал плечами.

Вскоре господин У Тхэ, пеший, появился в круге света. Поклонился, как в Ы принято, прижав ладони к сердцу.

— А я слышу — поют. Отчего бы, думаю, не навестить знакомых?

— Добро пожаловать, добро пожаловать! — вскочил обходительный Эртхиа. — Милости просим!

И, отложив на потом вопросы, кинулся вместе с Дэнешем помогать обихаживать лошадей. Тахин подвинул к огню котелок с похлебкой и носатый сосуд с отваром из девяти трав, составленным ашананшеди.

— Как же так? — спросил, наконец, Эртхиа, когда гость был накормлен и уже неторопливо прихлебывал отвар. — Ведь исполнились все ваши надежды, и ваш законный повелитель вернулся из ссылки и обрел почтение и покорность своих подданных. Как же вышло, что вы теперь в степи — один, без приличной вашему званию свиты, даже без вьючной лошади с припасами?!

У Тхэ скорбно кивал головой, соглашаясь с его недоумением.

— Но я мог и предвидеть такой поворот. Наш повелитель есть опора законности и справедливости. Зная, что я недоволен воцарением его старшего брата, он справедливо заподозрил меня в причастности к гибели узурпатора. Я узнал — отец моей драгоценной супруги весьма влиятелен во дворце, — что готовится крайне неприятный для меня указ. Нарушить его я не смог бы, но пока он еще не принят — кто может упрекнуть меня в неподчинении? Я немедленно покинул дом и отбыл следом за вами, надеясь, что еще догоню вас.

— А как же ваша семья? — выпалил Эртхиа. — И как же госпожа Хон?

— Что же делать? — сокрушенно вздохнул У Тхэ. — Жену пришлось отослать в дом ее отца, теперь она — только дочь важного вельможи, который в милости у императора. В ближайшее время отец выдаст ее замуж, не сомневаюсь, удачно… И ничто больше не связывает ее со мной. Благодарю мудрое небо, которое до сих пор отказывало нам в счастье иметь сыновей. Мнил это наказанием — оказалось благословением. Никогда не знаешь, чем обернутся твои обстоятельства.