Чтение онлайн

Против души, сокрушённой унынием, которая помышляет покинуть святую стезю сильных сердцем и место своего пребывания… [239]

Никто не станет утверждать, будто подобные помыслы знакомы исключительно отшельникам. И какую проницательность обнаруживает Евагрий, разоблачая тайные сомнения относительно подлинности призвания, относительно выбора определённого образа жизни, будь то монашество, священство или брак! Они проникают тихо и незаметно и подобно тому, как вода точит камень, эти сомнения постепенно подрывают нашу уверенность в самих себе. Обычное коварство уныния. Говоря простым языком, всякое решение содержит в себе клубок истинно благородных и поверхностных, лукавых мотивов.

Но «Бог пишет прямо и непрямыми письменами», именно потому, что Он призывает грешников, а не праведных. С точки зрения веры всякий «выбор» оказывается в конечном итоге благодатным избранничеством. Таинственное «соработничество» человеческой немощи и силы Божией неизбежно ускользает от поспешного неверия; и тогда бес начинает свою игру, убеждая унылого, что в выборе монашеского жития не было ничего человеческого. Мы и сегодня нередко поддаёмся этому коварному лукавству. Какой дар различения требуется здесь, чтобы разобраться в том, что же действительно необходимо, а что тысячу раз – лишь бесовская уловка!

По различным внешним и внутренним причинам унылый не видит для себя никакою выхода из своего печального положения, по крайней мере, пока он не исчерпал все обычные способы развлечений; и по-прежнему он пребывает в унынии. При этом он может легко впасть в состояние глубокой нервной депрессии, симптомы которой Евагрий описывает с удивительной точностью:

Против души, которая по причине инертных помыслов и уныния, которые задержались в ней, ослабела и утомлена; которая изнемогает от горечи, и силы которой иссякли из-за чувства удручённости; которая оказалась на грани отчаяния по причине ярости этого беса, в бешенстве и всхлипывает, как дитя, с горючими слезами, и которой уже не найти облегчения [240] .

Последний проблеск сознания – тщетность любой попытки бегства. Abyssus abyssum invocat [241] («Бездна бездну призывает»), бездна внутреннего небытия зовёт к небытию, пустота, вопиющая в пустоте.

Если отчаяние не проходит, оно душит ум, убивает личность [242] , и унылый испытывает то, что Евагрий говорит о печали – непосредственной причине уныния:

Все демоны учат душу сластолюбию. Один демон печали не берётся делать это, даже расстраивает помыслы об удовольствиях, уже привзошедших в душу, пресекая в ней и иссушая печалью всякое наслаждение, так как «унылый дух сушит кости» [243] . Нападая умеренно, демон сей делает отшельника благоискусным, потому что убеждает его не терпеть ничего мирского и избегать всякого удовольствия. Когда же нападает с сильным ожесточением, тогда порождает помыслы, которые советуют отшельнику извести душу свою и понуждают его бежать далеко от места. Сие помыслил и потерпел некогда и святой Иов, тревожимый сим демоном, ибо сказал: «Аще бы возможно было, сам бых себе убил, или молил бых иного, дабы ми то сотворил» [244] .

Кто бы мог подумать, что поддавшийся в начале просто дурному настроению, кончит столь плачевно? Однако Евагрий это ясно предвидел: во многих случаях самоубийство представляется не чем иным, как последней и отчаянной попыткой избежать чувства внутренней опустошённости. Впрочем, Евагрий решительно отвергает вариант подобного «исхода» [245] . Разумеется, он тоже мог бы под ударом судьбы, потеряв своего отца, возопить стихами псалма: «Выведи из темницы душу мою, чтобы мне славить имя Твоё» [246] .

Но он настаивает, что эту молитву подобает произносить только тем, кто чист сердцем, кто способен предаваться познанию сущих независимо от крепости телесных сил [247] . Кто пребывает узником собственных страстей и просит Бога как можно скорее взять его душу, подобен больному, который просит плотника поскорее разрубить своё ложе [248] .

В этой главе едва ли найдётся фраза, в которой перед читателем не ставился бы экзистенциальный вопрос. Уныние – всеобщий феномен и в определённом смысле присущ самому человеческому бытию. Времена, места и обстоятельства жизни меняют лишь конкретные проявления. По сути своей уныние пребывает вне времени.

Столь беспощадная анатомия уныния может привести к мысли, что этот недуг неизлечим. Однако это ложное утешение, ещё одна иллюзия, порождённая тем же унынием. Евагрий, как первые монахи и древняя церковь, – непоколебимый оптимист в вопросе победы над злом. Ибо в действительности зло это не-бытие, и воскресший Христос явил всему миру его иллюзорный характер, «отняв силы у начальств и властей, властно подверг их позору» [249] . Бес не имеет никакой власти над человеком; по крайней мере, до тех пор, пока он в безумии самолично опять ему не уступит себя. Поэтому уныние, которое представляет собой как бы некий итог воздействия всех воображаемых страстей, по мнению Евагрия, вполне излечимо, и те средства, которые он предлагает, на удивление просты.

Это лекарства двух типов: общие и специальные. Поскольку уныние – это болезнь двух способностей души (гневливой и вожделеющей), необходимо добиться полного исцеления этих последних. И поскольку «уму присущи как знание, так и невежество, вожделеющая часть души склонна как к воздержанию, так и к роскоши, а гневная привычна как к любви, так и к ненависти» [250] ; из этого следует, что «знание исцеляет ум, любовь – гнев, а воздержание – вожделеющую часть» [251] .

И ещё: «телесные страсти пресекает воздержание, а душевные – духовная любовь» [252] . Последние куда более неистовы, они могут преследовать человека до самой смерти, тогда как первые отступают гораздо быстрее [253] .

Таким образом, яростная часть души нуждается в более интенсивной терапии, вот почему апостол Павел говорит о любви, что она «всех больше» [254] . Для Евагрия познание, любовь, кротость и воздержание покрывают собой всю полноту духовной жизни [255] , по крайней мере, в том виде, как он её понимает:

Чада! Веру укрепляет страх Божий, а его – воздержание. Воздержание делают непоколебимым терпение и надежда, от которых происходит бесстрастие; бесстрастие в свою очередь порождает любовь, которая становится вратами естественного познания, а последнее ведёт за собой богословие и конечное блаженство [256] .

Говорить о познании, любви и воздержании – означает говорить о духовной жизни во всей её полноте, и это невозможно сделать в тесных рамках нашего исследования. Мы остановимся лишь на том, что Евагрий говорит о печали, роковой и неизменной предтече уныния, и его тесной связи с другими страстями. Этот текст показывает, что в духовной жизни следует начинать «снизу», то есть, вооружившись против вожделения, страсти, лишившей наших прародителей райского блаженства [257] . Можно легко понять, что без воздержания любовь невозможна. Духовная любовь любит другого ради него самого, не причиняя ему никакого вреда, ничем не уязвляя; вожделение же, напротив, представляет собой исключительно эгоистическую отчуждённость самости, её похоть неутолима по определению и неизбежно приводит к печали и унынию.

Пленника варвары оковывают железом, а пленника страстей связывает печаль. Не усиливается печаль, когда нет других страстей, как и узы не вяжут, когда нет связующих. Кто связан печалью, тот побеждён страстями, и в обличение своего поражения носит узы, потому что печаль бывает следствием неудачи в плотском пожелании, а пожелание сопрягается с всякою страстью. Кто победил вожделение, тот победил страсть, а кто победил страсти, тем не овладеет печаль. Не печалится воздержный, что не удались снеди, и целомудренный, что не успел в задуманном неразумно непотребстве, и негневливый, что не возмог отмстить, и смиренномудренный, что лишён человеческой почести, и несребролюбец, что потерпел утрату. Они с силою отклонили от себя пожелание всего этого, потому что как одетого в броню не пронзает стрела, так бесстрастного не уязвляет печаль [258] .