Чтение онлайн

И был у нас в родильном доме анестезиолог. Тот вообще невыносимо страдал, когда хоть кто-то был неудовлетворён. А неудовлетворённую женщину – так прямо видеть не мог! Сразу плакал. И судьбинушку каждой дамы, попадавшейся ему на жизненном пути, старался в меру отведённых ему способностей облегчить удовлетворением тех или иных потребностей. Кому – наркоз, всем – слово ласковое и по щёчке потрепать, а некоторых – так и по-мужски. Из персонала, конечно же.

А как раз за месяц до той пресловутой помывки устроилась к нам в отделение санитарка. Да не баба Маша какая-то, а прям принцесса записная. В академию медицинскую не поступила и провалилась прямо к нам. Где ей вместо учебников сразу ведро со шваброй в маникюр выдали. С приказом от старшей акушерки – остричь по самые локти.

В общем, сидела девица в подсобке с ветошью, ногти гелевые отстригала ножницами для разрезания промежности и плакала горько. А тут анестезиолог мимо проходил. Всхлипы услышал, ногти помог напильником стесать, и сильно она ему понравилась. И даже он ей. Но мир не без злых людей – ей, конечно, тут же сообщили, что он всех любит, а не только её, а ещё у него жена и любовница. И дети. Двое от жены и один от любовницы. Всё, как у людей. И ей там места уже ну никак!

Но она же – молодая, глупая, хоть и красивая. А молодые, глупые и красивые, они думают, что уж они-то мужика – ого-го какой железной хваткой могут за яйца (такое даже старые, умные и некрасивые думают – так вообще все бабы думают). И решила наша санитарка, что уж она-то его – да! Ни поцелуя без любви, а только с загсом. И стала его динамить.

Все посмеялись. Включая анестезиолога. Его динамить – всё равно что в ливень грибы в лесу поливать из чашки.

Хотя для него, как тут должны были понять все кобели, добиться любви от этой санитарки стало делом профессиональной кобелиной чести. Половой, разумеется, любви.

Он и так, и эдак – и хи-хи, и ха-ха, и даже цветы однажды подарил (как раз чей-то муж в ОРИТ [7] принёс, а на соседней функциональной кровати аллергия на цветы лежала).

А тут помывка. И день рождения как раз у старшей акушерки нашего многострадального отделения. И мы – внимание!!! – выпили! прямо! в родильном! доме!!! прямо! в изоляторе! обсервационного родильного зала!!!!!!!!!

Накрыли столы и выпили.

Потому что помывка и в родильном зале никого нет и не придвидится.

ЗАКРЫТО!!!

Выпили, закусили, за жизнь гутарим. И тут старшая – что могла выпить ведро абсента без малейшего ущерба для ясности восприятия и органов движения – и говорит честной компании:

– А где наша распрекрасная Санитарка?!. Э! А где наш разлюбезный Наркотизатор?!. Да я ему сейчас покажу, тож дитя неразумное, клейма негде ставить!

Все давай гомонить, мол, Госпожа Старшая, давай пробежимся, давай постучимся. А она – нет, и всё. Родильный дом большой, хер их знает где, всё успеют, а мне потом отвечай, я ж её, дуру, сюда устраивала, перед мамкой ейной ответ несу!

Встала и пошла.

А старшая у нас была – под руку не суйся. Особенно если она ведро абсента приняла.

Я за ней – на всякий случай, потому что анестезиолог хороший, жалко, если что. Старшая-то у нас была играющая, а не только административная – любой поворот ему могла устроить жизненно важного органа не в ту сторону. Без наркоза.

Она в приём шасть, мне подмигнула и говорит:

– Щас на безусловный рефлекс выманим!

Не успела я и слова молвить, как она уже нажала на ургентный звонок.

И через десять секунд анестезиолог был в приёме. В халате. И тапках. И всё. В запахнутом халате. И в тапках на босу ногу. Мокрый. Это ещё смешнее, чем труселя – здоровенный мужик в запахнутом белом халате, из-под которого торчат длинные волосатые голые ноги.

– Что? Где? Я душ принимал!

А сзади него одна недовыписанная пациентка стоит и – святая душа – говорит:

– Доктор, а у вас там, в клизменной, нет душа, я там была.

– При чём здесь клизменная?! – орёт на неё анестезиолог.

– Так тут что-то загромыхало, я пошла посмотреть, а вы из клизменной вынеслись!

А нас в приёме уже много. По ургентному-то! Не у одного анестезиолога рефлекс.

Все чуть не валяются, включая пару-тройку недовыписанных пациенток в смешных труселях.

В общем, пошли допивать. Спустя полчаса вспомнили – а санитарка-то где?

– Да спит она. В клизменной. Младенческим алкоголическим сном.

И действительно спала. В той самой клизменной. На кушетке. Пуская счастливые восемнадцатилетние слюни.

– Что ж ты, козёл старый! – завопила старшая. – Дитя неразумное трахнуть хотел прямо во сне!

– Дура ты, что ли? Я ей неотложную помощь оказывал! Она ж первый стакан в своей жизни накатила. На твоём, между прочим, дне рождения. Тебе и отвечать!

– А ты чего в одном халате тогда?

– Да она мне всю амуницию облевала, пока я её рыгать правильно учил! А тут звонок. Я скинул всё и первый попавшийся натянул!

– А носки?! – не сдавалась старшая. – Носки твои где?!

– А носки… – он немного замялся, – носки я снял ещё перед тем, как к тебе за стол идти. Думал, вдруг правда что с ней обломится сегодня, а они у меня дырявые…

Застеснялся сильно.

А недовыписанные нам пару бутылок шампанского на стол поставили.

Взятка, получается. Знамо дело.

Давным-давно, когда кино было чёрно-белое и немое, что было очень замечательно, потому что не долбал объёмный звук прямо в мозг басами, я работала добрым доктором Айболитом. Потому что беременные, роженицы и родильницы – забавные милые зверушки.

И была у меня учительница ремесла. Светлана Ивановна. Партийная кличка Рыба. Рыба не была акушером-гинекологом высшей категории, обвешенной дипломами Harvard Medical School. Она была обычной акушеркой. Даже не знаю, брать «обычную» в кавычки или нет? Высшая категория у неё, естественно, была, но дело вовсе не в этом. Она была акушеркой от бога со встроенной во все места чуйкой акушерской ситуации, и лет ей в обед было примерно сто. Ну, не сто, скажем, а шестьдесят. Никто не спроваживал её на пенсию, потому что ценный кадр был бодр, весел и дай бог нам всем так не спать в такие годы. Муж Рыбин по прозвищу Петюнчик уже был прооперирован на предмет гипертрофии простаты. У неё были дети и внуки, которые «хорошо кушали», не оставляя Рыбе никаких эфемерных надежд на заслуженный отдых. Ум у Рыбы был ясный. Решения она принимала стремительно. Руки были золотые.

Она, конечно, не была лишена недостатков. К примеру, она плохо слышала. Если речь не шла о деньгах. Тут у Рыбы слух внезапно становился, как зрение у орла вкупе с нюхом собаки. Ещё Рыба могла тёмной-тёмной ночью вскрыть плодный пузырь, не разбудив доктора, и потом, честно-честно часто-часто моргая, говорить, что воды излились сами, а она лишь развела оболочки. За что неоднократно была бита чем под руку попадётся. Но долго злиться на Рыбу было невозможно.

Наши с ней отношения были неоднозначными, но прекрасными. Неоднозначными потому, что в интернатуре Рыба научила меня многому. Всему, что до дверей в оперблок. Став полноправно-полноценным дежурантом, я, конечно, орала на Рыбу. Но Рыба, хулиганка, прикидывалась глухой. Я поменяла тактику и во время заплыва Рыбы по родзальным морям торчала в помещении, как Трёхглазка у коровушки с Алёнушкой.