Чтение онлайн

– Что ж, я больше не хочу его видеть, – заметила Фиби, отворачиваясь. – Он очень похож на старый портрет. Однако у моей кузины Хепизбы есть еще одно изображение, миниатюра. Если оригинал все еще жив в этом мире, мне кажется, солнце не сумело бы сделать его грубым и суровым.

– Так вы видели тот портрет! – с интересом воскликнул художник. – Я никогда его не видел, как бы мне этого ни хотелось. И вы нашли изображенного привлекательным?

– Никогда не видела подобной красоты, – ответила Фиби. – Его лицо даже слишком мягкое и нежное для мужчины.

– И в его глазах нет ничего дикого? – продолжил Холгрейв с таким жадным любопытством, что Фиби слегка смутилась, как и от той свободы, с которой он воспринял их столь недавнее знакомство. – Неужели в нем нет ничего темного и мрачного? Неужто вам не показалось, что оригинал виновен в жутком преступлении?

– Это абсурд, – чуть раздраженно ответила Фиби. – Говорить так о картине, которой вы никогда не видели! Вы наверняка перепутали ее с какой-то другой. Преступление, да неужто! Раз уж вы друзья с моей кузиной Хепизбой, попросите ее показать вам этот портрет.

– Мне куда больше хотелось бы увидеть оригинал, – дерзко ответил дагерротипист. – Поскольку его характер бессмысленно обсуждать – его уже определил наш законный суд, по крайней мере тот, который считает себя законным. Но не спешите! Прошу, останьтесь еще на минуту! Я хочу сделать вам предложение.

Фиби, уже собравшаяся уходить, обернулась, слегка помедлив, потому что не вполне понимала его выражения, хотя, при ближайшем рассмотрении, отсутствие манер казалось лишь недостатком церемонности, но не намеренной грубостью. В дальнейших словах художника звучала странная властность, словно сад принадлежал ему, а не Хепизбе, по милости которой молодой человек сумел в нем оказаться.

– Если вы не против, – заметил он, – я бы с радостью передал эти цветы и этих древних почтенных кур вашему попечению. Вы недавно оставили деревенский воздух и привычные занятия и вскоре почувствуете потребность в работе вне старого дома. Мне с цветами не справиться. Вы можете подвязывать их и подрезать, как желаете, а я лишь время от времени буду просить у вас немного цветов в обмен на все добрые, честные овощи, которыми я предлагаю обогатить трапезы мисс Хепизбы. И у нас с вами будет совместный труд, своего рода общественная система.

Молча и немало удивляясь собственной сговорчивости, Фиби занялась сорняками на цветочной грядке, но куда больше ее занимали размышления об этом молодом человеке, с которым она так внезапно для самой себя оказалась почти на грани фамильярности. При этом молодой человек ей не нравился. Его характер сбивал с толку простую сельскую девушку и вполне мог бы сбить с толку куда более опытного наблюдателя, поскольку тон его беседы, хоть и оставался игривым, но при этом производил впечатление важности, даже суровости, когда молодость говорившего не сглаживала этот эффект. Фиби протестовала против своего рода магнетизма в природе художника, который пытался привлечь ее, возможно, без ведома своего обладателя.

Спустя некоторое время сумерки стали гуще из-за теней фруктовых деревьев и близлежащих домов, мешая работе в саду.

– Все, – сказал Холгрейв, – пора завершать работу! Последним ударом мотыги я перерезал стебель фасоли. Доброй ночи, мисс Фиби Пинчеон! В любой ясный день, если только пожелаете, украсьте одной из роз свои волосы и приходите в мою мастерскую на центральной улице. Я укрощу самый чистый солнечный луч и создам изображения цветка и его носительницы. – Он зашагал к своему шпилю, но затем, у двери, обернулся и обратился к Фиби голосом, в котором определенно звенел смех, хотя отчасти тон его оставался серьезным: – Будьте осторожны и не пейте из родника Молов! Не пейте и не умывайте лицо его водой!

– Родник Молов! – ответила Фиби. – Это тот, что в кольце замшелых камней? Я и не думала пить оттуда, но почему нет?

– О, – продолжил дагерротипист, – потому что, как говорит старая леди, вода его заколдована!

Он исчез, и Фиби, задержавшись ненадолго, заметила мерцание, а затем ровный свет лампы в окне шпиля. Вернувшись в комнаты Хепизбы в старом доме, она обнаружила, что в приемной с низким потолком так темно, что глаза не могли различить предметов. Однако Фиби сумела почувствовать, что согбенная фигура старой леди сидит на одном из неудобных стульев с прямой спинкой, неподалеку от окна, тусклый свет из которого придавал ее щекам еще большую резкость и бледность.

– Мне зажечь лампу, кузина Хепизба? – спросила она.

– Делай что хочешь, милое дитя, – ответила Хепизба. – Но поставь ее на углу стола, в коридоре. Мои глаза слабы и редко выдерживают прямой свет лампы.

Что за чудесный инструмент – человеческий голос! Как изумительно он откликается на переживания нашей души! В тоне Хепизбы в тот миг звучали богатая глубина и мягкость, отчего в самых обычных словах проступало тепло ее сердца. На кухне, зажигая лампу, Фиби услышала, что кузина вновь обращается к ней.

– Сейчас, сейчас! – откликнулась девушка. – Эти спички лишь искрят и сразу гаснут.

Но вместо ответа Хепизбы ей почудилось бормотание незнакомого голоса. Он был странно неясен, скорее неверный звук, нежели четкое слово, скорее выражение чувств и симпатий, чем порождение интеллекта. Он был настолько неразборчив, что Фиби сочла его эхом или игрой воображения. Она решила, что наверняка приняла за человеческий голос сплетение других звуков.

Оставив лампу в коридоре, она вернулась в приемную. Очертания Хепизбы, хоть и сливались с сумерками, но перестали быть полностью неразличимыми. Дальние части комнаты, благодаря неспособности стен отражать свет, погрузились в непроглядную тьму.

– Кузина, – спросила Фиби, – вы обращались сейчас ко мне?

– Нет, дитя! – ответила Хепизба.

Меньше слов, чем раньше, но то же странное эхо! Меланхоличный, мягкий, однако не грустный тон, который долетал словно из самых недр сердца ее кузины, пропитанный глубинным волнением. В голосе была дрожь, которая, – поскольку все сильные чувства электризуют, – частично передалась и Фиби. Несколько мгновений девушка сидела молча. Но вскоре чувства ее обострились и она различила смутный силуэт в самом темном углу комнаты. Телесная ее организация, будучи тонкой и здоровой, послужила практически духовным медиумом, сообщив о присутствии рядом кого-то чужого.

– Моя дорогая кузина, – спросила она, пересилив непонятное сопротивление. – Нет ли кого-то еще в этой комнате с нами?

– Фиби, милая моя малышка, – ответила Хепизба после паузы, – ты рано сегодня встала и целый день была занята. Прошу, отправляйся в постель, тебе просто необходим отдых. А я пока посижу в приемной, соберусь с мыслями. Этой моей привычке больше лет, чем ты, дитя, живешь на свете! – И, подобным образом отпуская ее, старая дева шагнула вперед, поцеловала Фиби и прижала к своему сердцу, биение которого показалось девушке сильным, резким и лихорадочным. Сколько же любви таило это старое сердце, которое теперь позволило ей бесконечно литься через край?