Чтение онлайн

– Ты не можешь этого сделать! – закричала Хепизба.

– Если мой кузен Клиффорд, – продолжил судья Пинчеон совершенно бесстрастно, – из чистой злобы и ненависти к тому, кто питает к нему естественную симпатию, то есть страстей, которые чаще иных указывают на психическое заболевание, откажется сообщить мне столь важную информацию, которой он наверняка обладает, я сочту это последним нужным мне доказательством его сумасшествия. Ты, кузина Хепизба, прекрасно знаешь, что, единожды выбрав путь, я не склонен с него отступать.

– О Джеффри, кузен Джеффри! – горестно, а не яростно, воскликнула Хепизба. – Это ты сошел с ума, не Клиффорд! Ты забыл, какой женщиной была твоя мать! Что у тебя самого есть сестры, братья, дети! О том, что в этом мире существует привязанность между людьми, жалость друг к другу! Иначе как бы ты мог придумать это? Ты уже не молод, кузен Джеффри! Ты не человек средних лет, ты уже старик! Волосы на твоей голове поседели! Сколько лет тебе осталось? Неужели твоего богатства не хватит на эти годы? Неужто тебе не хватит еды, одежды и крыши над головой до конца твоих дней? Нет! С половиной того, чем ты владеешь, ты можешь купаться в дорогих винах, построить дом вдвое прекрасней твоего нынешнего обиталища, посмотреть мир – и затем завещать богатство своему единственному сыну, который благословит час твоей смерти! К чему тебе эта ужасная жестокость? Настолько безумная, что я даже не знаю, как ее назвать? Увы, кузен Джеффри, этот алчный и жестокий дух живет в нашей крови уже две сотни лет. Ты снова собрался совершить то, что несколько иначе сотворил наш предок, навлечь на свое потомство полученное нами проклятие!

– Бога ради, Хепизба, не мели чепухи! – воскликнул судья с раздражением, свойственным разумным персонам, вынужденным выслушивать всякий абсурд вместо разговоров о деле. – Я высказал тебе свое решение. И не собираюсь его менять. Клиффорд должен выдать мне тайну или познать последствия отказа. И пусть решается быстрее, у меня на это утро запланировано еще несколько дел, а затем ждет важный обед с политическими союзниками.

– Клиффорд не знает никакого секрета! – ответила Хепизба. – И Господь не позволит тебе совершить задуманное!

– Увидим, – ответил непоколебимый судья. – А тем временем решайся: или ты позовешь Клиффорда и позволишь нам уладить дела при помощи родственной беседы, или вынудишь меня к более резким мерам, оправданность которых меня только обрадует. Ответственность же будет лежать на тебе.

– Ты сильнее меня, – сказала Хепизба после недолгого размышления. – И ты безжалостен в своей силе! Клиффорд сейчас не безумен, но разговор, на котором ты настаиваешь, может свести его с ума. И все же, зная тебя так, как знаю я, я верю, что лучше позволить тебе самому убедиться в том, что он не обладает никакими ценными секретами. Я позову Клиффорда. Будь милосерден в разговоре с ним! Милосерднее, чем подсказывает тебе сердце! Ибо Господь смотрит на тебя, Джеффри Пинчеон!

Судья последовал за кузиной из лавочки, где проходил их разговор, в приемную и тяжело опустился в кресло своих предков. Множество Пинчеонов былых времен сидели в этом широком кресле: румяные малыши, отдыхая после игр, молодые люди, мечтательные в своей влюбленности; взрослые мужи, утомленные заботами; старики, отягощенные годами, – они молчали, дремали или крепко засыпали в нем. То была долгая традиция, хоть и сомнительная, поскольку в этом самом кресле сидел первый предок Пинчеонов Новой Англии – тот, чей портрет висел на стене, – и именно в нем он мрачно и сурово принял в последний раз своих выдающихся гостей. С того часа и до нынешнего дня, возможно, – хоть мы и не знаем секретов его сердца – ни разу еще в кресло не опускался столь печальный и усталый человек, как судья Пинчеон, которого мы только что видели неумолимым, жестоким и решительным. Наверняка подобное ожесточение души далось ему непростой ценой. Такое спокойствие требует больше энергии, нежели даже насилие над слабыми. А перед ним все еще стояла сложная задача. Разве это безделица, к которой можно подготовиться за мгновение и через миг уже забыть, – встретиться через тридцать лет с родственником, восставшим из подобия могилы, и выпытать у него тайну или же снова осудить на погребение заживо?

– Ты что-то сказал? – спросила Хепизба, глядя на него с порога приемной, поскольку ей показалось, что судья издал некий звук. – Мне показалось, что ты зовешь меня назад.

– Нет, нет, – хрипло ответил судья Пинчеон, мрачно хмурясь, а лицо его побагровело настолько, что слилось с сумраком комнаты. – К чему мне звать тебя назад? Время летит! Убеди Клиффорда прийти ко мне!

Судья достал свои часы из кармана жилета и теперь держал их в руке, словно отсчитывая минуты до появления Клиффорда.

Никогда еще старый дом не казался бедной Хепизбе таким мрачным, как в тот миг, когда она отправилась выполнять ужасное поручение. Дом приобрел странный вид. Шагая по истертым за долгое время проходам, открывая одну покосившуюся дверь за другой, поднимаясь по скрипящей лестнице, она с тоской и тревогой оглядывалась вокруг. Было бы неудивительно, если бы ее возбужденный мозг заставлял ее слышать раздающийся сзади или сбоку шелест одежды давно почивших людей, видеть бледные лица на верхней площадке лестницы. Ее нервы были все еще напряжены после только что пережитой сцены ярости и ужаса. Разговор с судьей Пинчеоном, так безупречно похожим – и внешностью, и поведением – на основателя рода, призвал к жизни мрачное прошлое. Оно тяжко сдавило сердце Хепизбы. Все рассказы тетушек и бабушек об удачах и несчастьях Пинчеонов – истории, согретые в памяти светом камина, с которым ассоциировались, – теперь окутали ее, мрачные, сырые, холодные, как большинство семейных историй, порожденных меланхолией. Все семейные предания казались чередой несчастий, которые повторялись из поколение в поколение, мало чем различаясь, кроме мелких деталей. Но Хепизба чувствовала сейчас, что она, судья, Клиффорд – все трое – оказались на грани того, чтобы заполнить новую страницу в летописи этого дома, в которой будет столько боли и зла, что она затмит остальные. Таково было горе текущего момента, захватившее ее личность полностью и достигшее своего пика, но некоторое время спустя оно должно было схлынуть и поблекнуть в сером саване могилы. Лишь на миг, по сравнению с долгой историей рода, все стало выглядеть странным и страшным, явив горечь и сладость истины.

Но Хепизба не могла избавиться от ощущения, что нечто невероятное происходит именно в этот миг и скоро закончится. Ее нервы были на пределе. Инстинктивно она помедлила у арочного окна и выглянула на улицу, пытаясь успокоить разум привычным зрелищем и справиться с внутренним потрясением. Вид из окна, ничуть не изменившийся за все бесчисленные минувшие дни, за исключением того, что солнце закрыли тучи, буквально встряхнул ее и придал сил. Взгляд Хепизбы скользил по улице, от двери к двери, по пустым мокрым тротуарам, где то здесь, то там под лужами скрывались привычные выбоины. Она прищурилась, пытаясь заставить свои глаза различить за одним из окон фигуру, в которой угадывалась швея за работой. Хепизбу тянуло к компании неизвестной женщины, пусть даже такой далекой. А затем ее внимание привлекла карета, быстро проезжающая внизу и поблескивающая мокрой крышей, плеск колес по лужам, который скоро стих за углом, словно не желая и дальше потворствовать ее промедлению. Когда карета исчезла, Хепизба позволила себе подождать еще немного, глядя на дядюшку Веннера, который медленно шагал по улице, хромая от ревматизма, которым восточный ветер терзал его суставы. Хепизбе хотелось, чтоб он шагал еще медленнее, чтобы он ненадолго избавил ее от дрожи одиночества. Все, что могло отвлечь ее от мрачного настоящего, встать между ней и тем, что ей предстояло, – отсрочить неизбежный момент сделки, к которой ее вынудили, – все промедления были ей в радость. Сердце, которому тяжело, куда сильнее сердца веселого стремится себя развлечь.

Хепизбе не хватало смелости справиться со своей бедой, не говоря уж о боли, которую ее вынуждали причинить Клиффорду. Будучи тонкой натурой, сокрушенной прошлыми страданиями, он наверняка бы не выдержал столкновения лицом к лицу с жестоким непреклонным человеком, который всю жизнь олицетворял для него злой рок. Даже если бы не было никаких горьких воспоминаний, не было враждебного интереса, ради которого все затевалось, естественное отвращение к грузному и толстокожему судье могло стать фатальным для состояния Клиффорда. Так фарфоровая ваза, в которой уже есть трещина, разбивается о гранитную колонну. Никогда раньше Хепизба не могла настолько верно оценить характер своего кузена Джеффри – мощный интеллект, силу воли, давнюю привычку управляться с людьми и, как ей казалось, беспринципность в преследовании эгоистичных целей всеми возможными методами. Все еще более усложнялось тем, что судья Пинчеон пребывал в заблуждении относительно секрета, которым мог обладать Клиффорд. Если люди сильные и упорные в преследовании своей цели обретают ошибочную уверенность в неком практическом вопросе, которая укореняется в их сознании среди других истин, выкорчевать эту уверенность так же сложно, как старый дуб. А потому, учитывая, что судья требовал от Клиффорда невозможного, последний, не в силах исполнить требование, обязательно пострадает. Что же случится с мягкой поэтической натурой Клиффорда, не способной справиться с задачами сложнее наслаждения красотой и извлечения музыки из старого инструмента, попади эта натура в жестокую хватку судьи? Что с ним случилось, когда он в прошлый раз попал в эту хватку? Он был сломлен! Разрушен! Почти уничтожен, и вскоре это уничтожение станет полным!

На миг Хепизбу посетила мысль о том, не мог ли Клиффорд действительно обладать подобным знанием о собственности покойного дядюшки, как утверждал судья. Она припомнила смутные намеки со стороны брата, которые – если предположение было не совсем абсурдным – можно трактовать подобным образом. Он планировал отправиться за границу, мечтал о чудесной жизни дома, строил воздушные замки, воплощение которых требовало бесконечного богатства. Будь у нее подобные средства, с какой радостью Хепизба отдала бы их своему жестокому родственнику, выкупив у него свободу Клиффорда и одиночество в этом старом доме! Но она считала планы своего брата лишь детскими мечтами о будущем, не имеющими под собой ни малейшей реальной основы. Клиффорд не имел этого волшебного золота, и ему нечем было откупиться от судьи Пинчеона!

Неужели их положение безнадежно? Странно, что никто в этом городе не мог ей помочь. Было бы так просто распахнуть окно, закричать от боли и знать, что все немедленно поспешат ей на помощь, прекрасно понимая, что их зовет человеческая душа, оказавшаяся в крайне бедственном положении! Но как дико, как смешно было неизбежное, – что постоянно, как думала Хепизба, происходило в этом безумном мире, – любой, кто пришел бы на помощь с самыми благими намерениями, наверняка оказал бы эту помощь сильнейшей стороне! Сила и зло, сочетаясь, как магнит и железо, наделены непреодолимым притяжением. С одной стороны окажется судья Пинчеон – личность крайне достойная с точки зрения общества, занимающий высокую должность богач, филантроп, член Конгресса и сын Церкви, обладающий всем, что надлежит иметь человеку с добрым именем, – он так располагал к себе в этом выгодном свете, что даже Хепизба с трудом сомневалась в его честности. А кто же с другой стороны? Преступник Клиффорд! Когда-то его имя было у всех на слуху, но затем, униженный, он был совершенно забыт!