Александр Александрович Скочинский. Биографический очерк. К 150-летию со дня рождения
Шрифт:
Один из восприемников – Болеслав Лиходзиевский – дворянин Бобруйского уезда Минской губернии, также участник Польского восстания 1863-1864 годов, с 1864 года находился в ссылке в Томске. Он – ровесник Александру Медардовичу Скочинскому: в 1874 году Болеславу около 30 лет. Похоже, из Томска на олекминские золотые прииски выехала целая экспедиция попавших под императорскую амнистию поляков!
Почти ровно через два года, 19 декабря 1876 года, ксендз Шверницкий вновь крестит новорожденного Скочинского – Анатолия-Эдуарда, родившегося "2 июля сего года в г. Олекме в 6 часов утра".
«Апостол Сибири» ксендз Христофор Шверницкий (1814-1894)
Ксендз Христофор Шверницкий – личность легендарная и трагическая. В юности, шестнадцати лет, участвовал в Ноябрьском восстании (1830-1831), был ранен, а после его поражения посвятил себя церкви, вступил в орден мариан (иначе – Конгрегация Непорочного зачатия Пресвятой Девы Марии), стал священником. Около десяти лет работал в Институте глухонемых и слепых в Варшаве – специализированном учебном заведении для детей, основанным в 1817 году ксендзом Якубом Фальковским (1775-1848), кстати говоря, выходцем из Гродненской губернии. Потом, вернувшись в родные места, создал подобную же школу в городе Мариямполе. А в 1846 году был арестован.
Ксендз Шверницкий обвинялся в распространении польской патриотической литературы. Пять лет он провел в Александровской цитадели – той самой, где, как мы помним, был расстрелян Трагаутт. С одной стороны она выполняла функцию укрепительного сооружения (в ней размещались регулярные войска Русской императорской армии, несущие внутреннюю службу); с другой – политической тюрьмы. Десятый павильон Варшавской крепости стал одним из главных казематов империи.
Потом узника освободили, но лишь частично – ксендз Христофор Шверницкий отправился в ссылку в Иркутск. Через несколько лет священнику позволили вернуться на родину, но он решил остаться в Сибири – быть там, где слово утешения и веры имеет особенный смысл. С 1856 года Шверницкий – настоятель прихода Вознесения Девы Марии в Иркутске, самого большого по протяженности римско-католического прихода в мире. Он много времени проводит в разъездах, навещает своих подопечных в самых глухих уголках. "Апостолом Сибири" назвал его папа Лев ХIII.
Приход, за который отвечал Христофор Шверницкий, совпадал территориально с современной епархией Святого Иосифа с центром в Иркутске 14 .
В 1879 году у Скочинских рождается третий сын – Лев Людовик. Затем дочери – Татьяна-Евгения и Кристина (Христина); потом еще сын – Степан.
Однако эти важные в жизни семьи Скочинских события случились уже не в Солянке и не в Олекминске.
Глава вторая. Из Олёкмы в Красноярск.
14
В Красноярске же, куда переехали Скочинские в 1886 году, располагалось одно из "подразделений" Иркутского прихода. В настоящее время католический храм в Красноярске относится к деканат у Иркутской епархии. Во второй половине девятнадцатого века Иркутский приход входил в структуру Могилевской архиепархии, а красноярские католики, у которых уже был свой костел, в состав Иркутского прихода.
Дело в том, что в январе 1877 года Александр Медардович Скочинский подал прошение Якутскому губернатору о разрешении на выезд в Томск.
Но вместо Томска семья оказалась в селе Абаканское Енисейской губернии. В тридцатых годах двадцатого века оно было переименовано в Краснотуранское (Тураном называется один из притоков Большого Енисея, который в свою очередь является истоком самой полноводной реки России – Енисея). Еще через тридцать лет в этих местах развернулось строительство Красноярской ГЭС – и старинное село ушло под воду.
* * *
В 13 верстах от Абаканского, в Минусинске, жил революционер-народник Дмитрий Александрович Клеменц. В Сибирь он попал не по своей воле, а по этапу, после заключения в Петропавловской крепости. Первоначально местом ссылки был определен Якутск, но до него Дмитрий Александрович не доехал – заболел и более полугода провел в красноярской тюремной больнице. По выздоровлении же получил разрешение на поселение в Минусинск – и прикипел сердцем к здешним краям.
В 1882 году в Италии выходит знаменитая книга революционера Сергея Михайловича Степняка-Кравчинского "Подпольная Россия". Один из ее очерков посвящен Клеменцу.
Дмитрий Александрович Клеменц (1847-1914)
"Клеменц – один из самых сильных умов, бывших в рядах русской революционной партии", – пишет Степняк-Кравчинский. Не откажем себе в удовольствии привести еще некоторые отрывки:
"Он человек простой, душа нараспашку, веселый собеседник и бесподобный рассказчик. Его вольная, богатая речь, пересыпанная образами и сравнениями, блещет всеми сокровищами русского народного языка, которым он владеет с изумительным, крыловским мастерством…
Клеменц ведет свою пропаганду всю в шутках. Он смеется и заставляет хвататься за животы слушающих его мужиков, старых и малых, несмотря на всю их обычную невозмутимость. Однако он всегда ухитрится вложить в свою шутку какую-нибудь серьезную мысль, которая так и засядет гвоздем им в головы. Редко кому удавалось вербовать столько приверженцев из среды крестьян и городских рабочих…
Речи, которые ему случалось произносить иногда в каком-нибудь кабачке, выходили настоящими перлами искусства. Помню, как, отправляясь, бывало, с ним в поход по деревням, я часто по целым часам не решался вмешаться и прервать неисчерпаемый поток его блестящих импровизаций и, забыв про пропаганду, отдавался весь эстетическому наслаждению слушателя…
Часто одно его слово полагало конец самым ожесточенным спорам, улаживало разногласия, казавшиеся непримиримыми. Это влияние, которого он никогда не искал, которое рождалось, так сказать, само собой везде, куда бы он ни появлялся, особенно обнаруживалось в личных отношениях. Я не встречал человека, который возбуждал бы к себе такую страстную привязанность, доходившую до обожания, как Клеменц. Мне случалось перечитывать несколько писем к нему от разных лиц. Не знай я, от кого они были и кому предназначались, я принял бы их за любовные послания. И эта привязанность была вовсе не мимолетным увлечением, какое способны внушать к себе некоторые блестящие натуры. Такого человека, как он, нельзя забыть. Кто раз его полюбил, того не охладит уже ни расстояние, ни время.
В чем же тайна его единственной в своем роде власти покорять человеческие сердца? Тайна эта в глубине и широте его собственного любвеобильного сердца.
Нельзя сказать, чтобы он легко дружился с людьми; напротив, подобно всем глубоко чувствующим натурам, он туг на сближение и очень неохотно открывает свою душу перед посторонним. Он даже считает себя холодным, черствым, и чувства преданности, которые он возбуждает против своей воли, смущают, угнетают его; он считает себя не способным отвечать на них, и потому они ему кажутся точно чем-то украденным, на что он не имеет никакого права. Однако ни один из его многочисленных друзей не сделал бы ему подобного упрека.
Привязанность к нему самому ничуть не влияет на его отношение к людям. Это человек поистине неподкупный. Зато он не пропустит ни одной симпатичной черты в другом человеке и даже со свойственным его натуре великодушием скорей преувеличит ее цену. Он не имеет привычки смотреть на людей с точки зрения пользы, какую они могут принести партии. Среди своих товарищей-конспираторов он остался человеком. Если он с кем-нибудь сходится, то никогда не делает этого с задней мыслью, подобно большинству заговорщиков, которые принуждены рассматривать людей как возможные полезности для дела. Поэтому каждый чувствует себя с ним легко и свободно; каждый готов отдать ему всю свою душу и слепо идти по первому его слову, уверенный, что Клеменц всегда будет настороже и первый предупредит в случае малейшей опасности.
И вздумай он послать кого-нибудь на самое опасное дело, всякий готов будет идти без минуты колебания, так как раз это сказал Клеменц, то нет никакого сомнения, что дело стоит риска; иначе он не послал бы. Но в действительности Клеменц никогда не пользовался этой властью. Сам он охотно шел на всякий риск, но никогда не посылал в опасность другого. Даже в тех маловажных случаях, когда "нелегальный", в сущности, обязан обращаться к помощи посторонних, так как он сам рискует головою, тогда как для человека легального вся опасность ограничивается несколькими днями ареста, даже тут он брал все на себя, не допуская, чтобы другой рисковал из-за него хоть одним волосом с своей головы. Ни замечания, ни даже упреки самых близких друзей не могли поколебать этой щепетильности и заставить его не играть так легко жизнью, столь дорогой для дела. Вот именно последнего Клеменц ни за что не хотел признать. Он – воплощенная скромность, хотя вы не найдете в нем ни тени того униженного христианского смирения, завещанного нам веками рабства и лицемерия, за которым часто скрывается самое необузданное самомнение. Клеменц, напротив, человек независимый, гордый своим человеческим достоинством и не способный ни перед кем гнуть голову. В нем скромность является сама собой. Он искренне и решительно не признает за собой ни одного из тех замечательных свойств, которые приобрели ему столько поклонников. Благодаря какой-то оптической иллюзии, еще не нашедшей себе объяснения в науке, он видит все эти достоинства не в себе, а в своих друзьях".
Несколькими годами раньше Клеменца в Минусинске появился Николай Михайлович Мартьянов. Официально Николай Михайлович работал провизором в городской аптеке, а на общественных началах занимался исследованием и классификацией сибирской флоры, сбором информации о населяющих Сибирь народах. Составленные им коллекции легли в основу музея, основателем, вдохновителем и первым директором которого был он же, Николай Мартьянов. С Клеменцем они почти ровесники: Николай Михайлович родился в 1844, а Дмитрий Александрович – в 1848. Оба учились в Петербурге, оба жили в Казани. Кто знает, может быть, их пути пересекались и ранее, а в Минусинске встретились уже старые знакомцы? Клеменц стал одним из самых деятельных соратников Мартьянова в изучении енисейских древностей и создании первого в Енисейской губернии краеведческого музея.
Он систематизировал уже собранные материалы, организовывал экспедиции – естественнонаучные, этнографические, антропологические, археологические – и сам в них участвовал. Параллельно с научными трудами Клеменц писал небольшие тексты для периодической печати. Его стихи, художественные фельетоны и научно-популярные статьи появлялись на страницах "Сибирской газеты" 15 , которая выходила в Томске. Кстати говоря, и книга Клеменца "Древности Минусинского музея. Памятники металлических эпох" тоже была издана в Томске. После ее публикации Клеменц был избран членом-корреспондентом Московского археологического общества.
15
"Сибирскую газету" основал просветитель Петр Иванович Макушин (1844-1926). Она выходила семь лет – с 1881 по 1888 – и считалась лучшим провинциальным изданием тогдашней России, где публиковались такие звезды, как В. Короленко, Г. Успенский, Н. Ядринцев, Г. Потанин и др. известные литераторы и ученые. У Макушина был целый, как бы мы сказали сейчас, "издательский дом" – в его типографии печатались труды сибирских ученых, в том числе областнической направленности. Кроме того, он являлся владельцем крупнейшей в Сибири сети книжных магазинов.
А еще Дмитрий Александрович занимался педагогической деятельностью, давал частные уроки детям ссыльных, а некоторых, как братьев Скочинских, готовил к поступлению в гимназию.
Ссыльный политический элемент группировался вокруг Минусинского музея. Не случайно в январе 1886 года именно его организатору Мартьянову нанес первый визит приехавший в Минусинск американский журналист и правозащитник Джордж Кеннан (1845-1924). Кеннан был известен своими путешествиями и разоблачительными выступлениями о тяжелых условиях сибирской ссылки, его острое перо немало способствовало возникновению либерально-демократического движения "За свободную Россию", развернувшегося в Англии и Америке в конце 19 – начале 20 веков. Кстати говоря, "крестным отцом" этого движения считается Сергей Степняк-Кравчинский, который был и редактором его печатного органа – англоязычного ежемесячника "Свободная Россия".
"Музейные встречи " выполняли роль своеобразной ширмы, скрывающей главную цель американского гостя – встреч с политическими ссыльными.
Думается, вполне может быть, что семейство ссыльных польских повстанцев Скочинских тоже участвовало в этих встречах.
Во всяком случае, зимою 1886 года Скочинские почти наверняка еще жили в селе Абаканское. А вот летом, в августе, они уже в Красноярске, где старшие сыновья поступили в мужскую гимназию.
Абаканско-минусинские встречи не минули даром. Саша Скочинский уехал из этих мест двенадцатилетним, но, видимо, интерес к науке и серьезность характера отличали его с самого детства. Нет точных сведений, что он переписывался с Клеменцем (может быть, просто писем не сохранилось); но то, что многие годы, вплоть до смерти Николая Михайловича Мартьянова в 1904 году, гимназист, а потом студент и горный инженер Александр Скочинский писал ему письма, сомнений не вызывает.