Александр Блок
Шрифт:
В 1914 году заканчивается цикл «Чёрная кровь». Стихи, обращенные к женщине, «даже имя которой презренно», снова говорят о злой силе страсти. Это тяжелое наваждение— не человеческая любовь. Это — дьявольский сплав презрения, ненависти, жестокости, ужаса и сладострастия. Воля бессильна, борьба бесполезна: «Нет, опустил я напрасно глаза; Дышит, преследует, — близко гроза».
Не глядя, она глядит на него; по дрожащей руке пробегает трепет. И он знает:
Нет! Не смирит эту черную кровь Даже — свиданье, даже — любовь!Она приближается: «вздымается жадная грудь». Грозовая тишина. Она кричит заклинания:
Нет! Глаза отвратить и не сметь, и не сметь В эту страшную пропасть глядеть!В следующем стихотворении— то же чувство стихийности, неизбежности:
Слышу, воет поток многопенный, Из пустыни подходит гроза.Древнее, роковое наследие пробуждается в подсознании: звериное влечение к истязанию и убийству:
Глаз молчит, золотистый и карий, Горла тонкие ищут персты… Подойди. Подползи. Я ударю — И, как кошка, ощеришься ты.И страшные объятия, и ужас обладания.
И, в ужасе, несвязно шепчет… И, скрыв лицо, Пугливых рук свивает крепче Певучее кольцо…В русской поэзии нет более потрясающего откровения об «одержимости» страсти.
Цикл «Страшный мир» заканчивается стихотворением «Голос из хора» — эпилогом-пророчеством о «мраке грядущих дней». В строй четырехстопного ямба поэт вводит ритмические перебои, неожиданные и захватывающие дыхание. Эти паузы и синкопы вдруг преграждают мерное течение стиха. Кажется, что на мгновение сердце остановилось, потом забилось быстрее, и снова остановилось.
Как часто плачем — вы и я — Над жалкой жизнию своей! О, если бы знали вы, друзья, Холод и мрак грядущих дней!Первая стопа четвертой строки, из ямба превращенная в хорей («холод»), — как вздрагивание сердца. Слово «холод» получает особую силу. Еще страшнее ритм третьей строфы:
Лжи и коварству меры нет, А смерть — далека. Все будет чернее страшный свет, И все безумней вихрь планет Еще века, века!Тонические размеры господствуют. Слово «лжи» на неударенном месте усилено, пауза после «а смерть» — дает широкий резонанс слову смерть. Последний стих обрывает тоскливую мелодию двух предыдущих.
Пятая строфа не имеет себе равных в лирике Блока: нечетные четырехударные строки чередуются с четными двухударными: четные — восстают, восклицают, зовут на помощь; нечетные сбрасывают их вниз, прижимают к земле, давят тяжелым камнем. В рифмах: «обманет, встанет, канет» есть тупая грузность, тусклость, глухой гул падения.
Весны, дитя, ты будешь ждать — Весна обманет. Ты будешь солнце на небо звать — Солнце не встанет. И крик, когда ты начнешь кричать, Как камень канет.Это голос безнадежности. Им подготовлено возвращение лейтмотива первой строфы:
О, если б знали, дети, вы Холод и мрак грядущих дней!Блоку суждено было его узнать. В «холоде и мраке» он задохнулся в 1921 году.
В 1913 году поэт заканчивает отдел «Возмездие». В виде эпилога к нему он помещает небольшую лирическую поэму «Как свершилось, как случилось?», в которой развивается тема его большой поэмы «Возмездие». Поэт был «беден, слаб и мал»; но ему открылась «тайна неких Величий». Недостойный страж, он не уберег врученных ему сокровищ (ср. в «Незнакомке»: «В моей душе лежит сокровище»). Толпы чудовищ набросились на него, и он пошел во вражеский стан.
Падший ангел, был я встречен В стане их, как некий бог.Так отмечен момент падения ангела в «сине-лиловые миры»: пророк превращается в поэта. Открывается «блистательный ад» искусства и «страшный мир» страстей:
Было долгое томленье. Думал я: не будет дня. Бред безумный, страстный лепет, Клятвы, песни, уверенья Доносились до меня.«Ослепительные очи» влекут его в «чертог царицы». И вот — наступает возмездие: «Но не спал мой грозный мститель…» Поэт стоит перед людьми в ореоле своей гибели:
Не таюсь я перед вами. Посмотрите на меня: Я стою среди пожарищ, Обожженный языками Преисподнего огня.Трагическое лицо, просвечивавшее в стихах, статьях, письмах и «Дневнике», теперь открыто все. Это лицо падшего ангела, обожженное огнем ада.
Отдел «Ямбы», посвященный памяти покойной сестры, Ангелины Александровны Блок, заканчивается в 1914 году. Поэт вспоминает о встрече с сестрой в декабре 1909 года в Варшаве, на похоронах отца:
Когда мы встретились с тобой, Я был больной, с душою ржавой. Сестра, сужденная судьбой, Весь мир казался мне Варшавой.Черные ночи над Вислой, Варшава — «притон тоски и скуки», холод и бред. В эти страшные дни, у гроба отца, Ангелина спасла его от отчаяния:
Лишь ты, сестра, твердила мне Своей волнующей тревогой, О том, что мир — жилище Бога, О холоде и об огне.В стихотворении «Так. Буря этих лет прошла» поэт с негодованием отвергает соблазн успокоения и примирения. Его тревога была праведной: предчувствия его не обманули. Напрасно нашептывает голос искусителя:
Забудь, забудь о страшном мире, Взмахни крылом, лети туда… Нет, не один я был на пире! Нет, не забуду никогда!Кричать о гибели, встречать грудью стужу, тревожить спящих, хранить «к людям на безлюдьи неразделенную любовь» — проклятие пророка. Но отречься — нельзя.
Пускай зовут: Забудь, поэт! Вернись в красивые уюты! Нет! Лучше сгинуть в стуже лютой! Уюта — нет! Покоя — нет!