Чтение онлайн

Второй уровень обозначает творчески дифференцированный, то есть избирательный и расчлененный, подход к импульсному субстрату. С этой ступенью литературной привередливости соотносится уровень прозы.

Третий уровень – это уровень поэзии. Слово здесь непересказуемо и вправе жить в оторванности от своего импульса, лишь изредка и полубессознательно припоминая о нем.

И наконец, четвертый уровень: напряжение слова на нем предельно и безрезультатно, слово его не выдерживает, и импульс, сколь бы могуч он ни был, бессилен прорваться в него, обречен на немую безвестность. Это уровень парящего безмолвия, видимо, высшая ступень творчества, когда импульс проливается в творца, но не в творение. Или, как сказал поэт: «… Останься пеной, Афродита, / И, слово, в музыку вернись, / И, сердце, сердца, устыдись, / С первоосновой жизни слито!» [50]

На первом уровне (потока сознания) слово и импульс связаны жестко, подобно тому как связаны сваями пирс и морское дно; в прозе эта связь зыбче – якорная цепь, удерживающая судно. Поэзия же подобна самому кораблю, имеющему эхолот, но плывущему курсом, прямо не зависящим от глубины и характера дна. Высший же творческий уровень – уровень немоты – это не что иное, как само море, бесконечно разнообразно относящееся ко дну – своей нижней формообразующей границе и поверхности.

Разумеется, приведенная шкала условна. Конечно же, проза и поэзия обладают автономией и уникальностью вне всяких иерархий, имеют в своем объеме заказники и внутренние дороги, закрытые для транзитных сообщений. Но и условная, эта иерархия эмпирически прослеживается в творчестве многих русских литераторов достаточно отчетливо [51] .

Для каждого из выделенных этажей – предыдущий, подстилающий уровень служит как бы базисом, подстрочником, а еще вернее – дострочником. Сравните с мыслями самого Цыбулевского о подстрочнике:

Особенно много если не доказательств существования такой шкалы, то по крайней мере свидетельств тому мы находим на двух центральных этажах – при сопоставлении стихов и прозы, писанной поэтами. Это – нечто совершенно особое. В свете изложенного пирамидального понимания словесности к прозе поэтов относятся не только романы или новеллы, но и программные и критические статьи, записные книжки, наброски, черновики. Такая проза есть у любого поэта, но не всякий выставляет ее напоказ, подобно тому как не всякий художник или скульптор терпит посетителей в своей мастерской, предпочитая досрочному лицезрению или подглядыванию вернисажный гомон.

Но возьмите, например, цикл мандельштамовских стихов «Армения» и его же прозу, «Путешествие в Армению». Разные литературные уровни здесь очевидны; стихи и проза и независимы друг от друга, и в то же время многократно сцеплены – «первоосновой жизни слиты». И многие главки «Разговора о Данте», этого серьезнейшего изложения Мандельштамом своей собственной поэтики на благодатном дантовском материале, имеют своих «агентов» в стихах.

Имеется в виду не взаимное повторение и не кивание слов или образов друг на друга, а их авторизованное единство, единоцентрие мысли, импульса, позиции и цели. Совместное восприятие прозы и поэзии, взаимосвязанных таким образом, являет собой нечто более сплошное и цельное, чем их восприятие поврозь.

Интересно, что в Японии эпохи Хэйан (VIII–XII века, время утонченного духовно-эстетического расцвета) широко бытовал песенно-повествовательный жанр «ута-моногатари». Выросший из традиционных интродукций и заголовков к стихам, он представлял собой прозаическое изложение событий, кульминация которых разрешалась поэтическим перлом, как правило пятистишием «танка».

От этих совместности и единоцентрия может напрямую зависеть эффективность восприятия стихов, а иногда и элементарная верность их прочтения.

В случае стихов, написанных в русле ассоциативности, ключ к их восприятию может лежать и ниже уровня прозы [53] . Географические описания мест, выхваченных стихами, исторические хроники совпадающего с ними времени, воспоминания современников поэта вполне могут рассматриваться как зафиксированный поток сознания, подстилающий стихотворный поток. Например, воспоминания М. Цветаевой «История одного посвящения» снимают густую завесу ассоциативной непонятности с некоторых стихов того же О. Мандельштама.

То же можно встретить и у Пушкина, Хлебникова, Пастернака, самой Цветаевой и многих других, хотя, разумеется, в каждом из этих сплавов пропорции стихов и прозы различны. А вот Лермонтов дал поразительно яркий пример обратного – оторванности прозы и поэзии друг от друга.

Творчество Александра Цыбулевского показательно удивительной отчетливостью и откровенностью проявления упомянутого соотношения прозы и поэзии. Рефлекторность и пассивность его прозаического созерцания, высокая ответственность и избирательность поэтического разыгрывания природы обнажаются им с полным осознанием их соподчиненности [54] .

Мандельштам как-то заметил, что «в поэзии важно исполняющее понимание, отнюдь не пассивное, не воспроизводящее и не пересказывающее» [55] . Понимание и означает исполнение, покорное побежденному материалу – и в каждом конкретном случае чуть ли единственно возможное.

Но чему, собственно, отдается поэт? И результатом чего становится наше его понимание?

Результатом чуткого вслушивания и вглядывания внутрь и вокруг себя, итогом перманентного созерцания и восприятия жизни. Круг снова замкнулся.

В случае Цыбулевского единородность и слитность его стихов и прозы феноменальны. Его проза – не что иное, как экзальтированный дневник и как раскрытый черновик его стихов, одновременно проза – лучший комментатор темных, неясных мест в стихах (своего рода археологический раскоп, обнажающий невидимые с поверхности культурные слои стихотворения). Прочтя стихи и взявшись за прозу, ясно видишь, как в ней (прозе) копошатся будущие (нами только что прочитанные) стихотворения. Словно народившиеся только что оленятки на своих спичечных ножках, они упорно пытаются выпрямиться, но все время спотыкаются и неуклюже падают – до тех пор пока, падая и поднимаясь, не научатся стоять твердо.