Александр Гитович
Шрифт:
Случилось так, что наша редакционная «эмка» как раз в этот день застряла из-за очередной неисправности в двух шагах от аэродрома. Я отправился к летчикам просить буксир.
Комиссар полка, мой знакомый еще по финской войне, был расстроен: действительно, Гитович уговорил командира разрешить слетать на бомбежку. Полет прошел вполне благополучно, но комиссар не знал, чем еще окончится эта история.
— Знаю вашего брата, — шутил комиссар. — Ну, захотел полетать — полетел. Ладно. Так ведь напишет! А меня начнут трясти: почему разрешил.
Гитович спал богатырским сном в землянке комиссара. Со стола еще не были убраны остатки завтрака, и, судя по ним, раннего пробуждения ожидать не следовало.
Однако едва я сел в кабину полуторки, которая должна была отбуксировать нашу «эмку», как Гитович, умытый и свежий, появился на дороге. Я уговорил его ехать к нам, а от нас уже добираться до своей редакции. Крюк был невелик. Радушие же мое было не без задней мысли. Я думал уговорить Гитовича написать о полете и в нашу газету «Ленинский путь».
Гитович был у нас в редакции не редким гостем. Критик Лев Ильич Левин работал с Гитовичем в редакции журнала «Литературный современник», Всеволод Александрович Рождественский состоял с ним в одной секции Союза писателей. Гитович близко сошелся со многими из нас. Неудивительно, что он не устоял: написал для наших читателей заметку «На ночном бомбардировщике». Мне хочется воспроизвести ее целиком. Она — не только документ тех незабываемых лет, но и образец журналистской работы.
«Маленький самолет плавно отрывается от земли и, набирая высоту, уходит в ночное небо. Мы летим строго на запад, и широкая полоса зари розовеет перед нами на горизонте. Внизу отчетливо видны узкие, как проволока, дороги, черные пятна лесов и белый туман в низинах. Летчик — дважды орденоносец Иван Зайков — оборачивается ко мне. Лицо его спокойно, как лицо шофера, ведущего машину по благоустроенной, хорошо знакомой дороге.
Мы пересекаем линию фронта. Она ясно обозначена светящимися нитями трассирующих пуль и немецкими ракетами, то и дело вспыхивающими под нами.
Самолет летит над дорогой. Две автомашины идут по ней. Сверху они кажутся маленькими и медленными как черепахи. Но Зайков ищет цель покрупнее. Через несколько минут он ее находит. На опушке небольшой рощи работает двухорудийная немецкая батарея. Яркая вспышка огня, потом вторая. Через секунду огни вспыхивают и гаснут опять. Зайков резко ведет самолет на снижение.
Три бомбы одна за другой летят вниз. Самолет делает круг над целью, и в это время начинают бить зенитки. Длинный луч прожектора шарит по небу, но Зайков уходит на второй круг. Батарея молчит.
— Бросайте листовки! — говорит Зайков. — Если кто жив, пусть почитают.
Самолет ложится на обратный курс. Красные огоньки ракет вспыхивают слева от нас. Это „мессершмитты“, патрулирующие над передним краем, сигналят своим войскам. Но мы уходим далеко вправо.
Вскоре самолет приземляется на просторном поле аэродрома. Руководитель полетов старейший летчик эскадрильи Николай Павлович Аввакумов принимает рапорт Зайкова.
— Товарищ капитан, — докладывает лейтенант, — боевая задача выполнена».
Потом мне довелось прочесть корреспонденцию об этом полете, напечатанную в газете «В решающий бой». Она была более развернутой, с подробностями, но и в ней автор ни словом не обмолвился о собственных переживаниях. Это — характерная особенность Гитовича-журналиста. Он писал только о том, что видел своими глазами, о событиях, в которых непосредственно участвовал, но решительно отказывался «расцвечивать» очерки и корреспонденции лирическими отступлениями, которые намекали бы читателю на личную храбрость автора.
Нельзя не обратить внимания и на то, что перед нами — хорошая военная проза. В крошечной по размерам корреспонденции, не занявшей и одного столбца в газете малого формата, автор сумел не просто рассказать об одном заурядном фронтовом эпизоде, а дал яркую картину боевой жизни и набросал характер летчика.
После войны у нас опубликовано немало военных мемуаров, дневников военных писателей, их репортажей, очерков, писем. Это доброе и нужное дело. Наш читатель знает фронтовую публицистику И. Эренбурга, блистательные очерки с мест событий К. Симонова, фронтовые корреспонденции Ю. Жукова, Е. Кригера и других известных литераторов. Их книги помогают всем, и прежде всего нашей молодежи, лучше представить себе величие подвига советского народа, характер современной войны. Но до боли жаль, что до сих пор в подшивках дивизионных, армейских и фронтовых газет погребено бессчетное множество корреспонденции, подобных той, что была процитирована выше. Между тем они — наше коллективное достояние. Цену его трудно определить — столь велика она. Наши критики, давая оценку фронтовой публицистике, репортажу с поля боя, нередко в качестве образцов ссылаются на военные дневники Э. Хемингуэя, реже вспоминаются «Севастопольские рассказы» Л. Толстого или фельетоны А. Серафимовича с фронтов гражданской войны. А между тем не корреспондентская работа Хемингуэя, а очерки Толстого и Серафимовича были теми образцами, на которые равнялась армия советских публицистов, ежедневно разговаривавших с читателем в годы войны о войне.
Одним из них был и А. Гитович.
Для большинства профессиональных газетчиков заметки и корреспонденции как бы подводили черту под какими-то событиями или впечатлениями. Для поэта они часто оказывались чем-то вроде этюдов к будущим стихам.
О полете на ночном бомбардировщике поэт вспомнит, казалось бы неожиданно, в очень интимных стихах:
…Холст на саван отмерьте, Жгите богу свечу, А спокойною смертью Помирать не хочу. Вижу лес и болото, Мутный сумрак ночной, И крыло самолета, И огни подо мной. Пуль светящихся нитки, Блеск далекий огня — Из проклятой зенитки Бьет германец в меня. Вот совсем закачало, Крутит по сторонам, Но мы сбросим сначала. Что положено нам. А потом только скажем, Что и смерть нипочем. Жили в городе нашем, За него и умрем. Мне не надо, родная, Чтобы, рюмкой звеня, Обо мне вспоминая, Ты пила за меня. И не надо ни тоста, Ни на гроб кумачу, Помни только, что просто Помирал как хочу.Когда-то, на заре туманной юности, Гитович написал строчки:
Чтобы был я, как боец заставы, И в бою — со страхом незнаком.Война показала, что в этих словах не было преувеличения. Все армейские газетчики не праздновали труса, но и среди нас Гитович выделялся смелостью, презрением к опасности, когда нужно было заполучить для газеты наиболее интересный материал. Мы с завистью перечитывали многие его корреспонденции. Он успевал побывать и в небе, и в лыжном рейде, и принять участие в организации ночного поиска.
Освобожденный по состоянию здоровья от воинской службы, Гитович в первые же дни войны ушел в ленинградское народное ополчение. Ополченцами стали многие известные артисты, художники, ученые и, конечно, писатели Ленинграда. В дивизии народного ополчения Кировского района был сформирован целый «писательский взвод».
Гитовича направили в газету народного ополчения «На защиту Ленинграда». Здесь из номера в номер появлялись его стихи, корреспонденции, заметки.
Работа в газете народного ополчения требовала особого напряжения. Подавляющее большинство ополченцев никогда не служило в армии, не имело представления о воинских порядках, уставах и наставлениях. Вот почему газета, широко освещая ход боевых действий, показывая героев боев, много внимания уделяла пропаганде самых элементарных законов армейской жизни. Тут-то и пригодилось Гитовичу уменье говорить «по воинским уставам, точным командирским языком». Он пишет цикл коротеньких, в четыре-восемь строк, стихотворений. Каждое истолковывало одно требование присяги. Вместе с тем он должен был заниматься и чисто журналистской работой.
Помню, в августе 1941 года фронт облетела весть о беспримерном подвиге танкистов во главе с Зиновием Колобановым. Пять наших танков в течение одного дня уничтожили 43 немецких танка, 18 орудий и минометов, 11 бронетранспортеров и 9 колесных машин. Не часто в начальный период войны нам удавалось столь малыми силами одерживать такие значительные победы.
Вполне понятно было стремление журналистов поскорее встретиться с Зиновием Колобановым и его товарищами. Мы буквально охотились за танкистами, но после памятного августовского дня те не выходили из боя. К тому же линия фронта все время менялась, и наши поиски не увенчивались успехом. И вдруг в газете «На страже Родины» появились стихи А. Гитовича «Танкист Зиновий Колобанов». Правда, это был обычный для того времени репортерский отклик, но все же мы не могли не позавидовать удаче своего товарища.
Зиновий Григорьевич Колобанов, который ныне живет в Минске, рассказал мне, что Гитович был единственным журналистом, сумевшим пробраться тогда в это подразделение. Правда, беседа их оказалась чрезвычайно короткой. Начался бой, и танкисты, поднятые по тревоге, снова ушли встречать врага.
После того как была ликвидирована газета ополчения, Гитович некоторое время работал в редакции 55-й армии. Он пришел туда обстрелянным солдатом и опытным военным журналистом со строгими принципами. Один из них гласил: садись писать лишь тогда, когда был если не участником, то, во всяком случае, очевидцем событий. Что это значило в те времена, до конца понять может, пожалуй, только фронтовой журналист. Ежедневно газета требовала прорву самого разнообразного материала. В поисках его мы могли рассчитывать только на себя, на свою волю, смелость, физическую силу наконец, ибо, как известно, «там, где мы бывали, нам танков не давали». Когда на отдельных участках фронта активность обеих сторон снижалась, мы перекочевывали туда, где молот войны грохотал сильнее. Естественно, что в таких условиях добывать факты было нелегко. Тем не менее Гитович не довольствовался материалом из вторых рук. Он дорожил званием военного корреспондента и немало сделал для того, чтобы повысить уважение к газетчикам в глазах солдат переднего края. С презрением и брезгливостью он говорил о тех, кто готов писать о подвигах, наблюдая их из землянки второго эшелона. В 1943 году Гитович написал стихи «Военные корреспонденты», не предназначавшиеся для печати. На Ленинградском и Волховском фронтах они ходили в списках. В них поэт сформулировал те принципы, которые для него самого были непреложными законами. Во г эти стихи:
Мы знали все: дороги отступлений, Забитые машинами шоссе, Всю боль и горечь первых поражений, Все наши беды и печали все. И нам с овчинку показалось небо Сквозь «мессершмиттов» яростную тьму. И тот, кто с нами в это время не был, — Не стоит и рассказывать тому. За днями дни. Забыть бы, бога ради, Солдатских трупов мерзлые холмы, Забыть, как голодали в Ленинграде И скольких там недосчитались мы. Нет, не забыть — и забывать не надо Ни злобы, ни печали, ничего… Одно мы знали там, у Ленинграда, Что никогда не отдадим его. И если уж газетчиками были И звали в бой на недругов лихих, — То с летчиками вместе их бомбили И с пехотинцами стреляли в них. И, возвратясь в редакцию с рассветом, Мы спрашивали, живы ли друзья?!! Пусть говорить не принято об этом, Но и в стихах не написать нельзя. Стихи не для печати. Нам едва ли Друзьями станут те редактора, Что даже свиста пули не слыхали, А за два года б услыхать пора. Да будет так. На них мы не в обиде. Они и ныне, веря в тишину, За мирными приемниками сидя, По радио прослушают войну. Но в час, когда советские знамена Победа светлым осенит крылом, Мы как солдаты знаем поименно, Кому за нашим пировать столом.