Чтение онлайн

Так, в турецкой армии во время Освободительной войны 1877-1878 гг. количество умерших от болезней было очень велико, так как военно-санитарное дело в Турции находилось на крайне низком уровне. Об этом свидетельствует состояние турецкого военного госпиталя в Плевне, в котором турки оставили при отступлении 800 человек. По вступлении в город русские врачи застали в госпитале 600 трупов в различной степени разложения, остальные 200 человек были очень сильно истощены (371, с. 290—291).

«На улицах и дворах домов, — говорят наши врачи-очевидцы, — где помещались больные и раненые, было страшное зловоние… Дворы, лестницы и сени были покрыты массой извержений, по преимуществу дизентерийных… В отдельных комнатах смрад достигал невозможной степени, и глазам представлялась картина, способная потрясти даже самые твёрдые нервы; на полу, большей частью голом, а в некоторых домах на соломенных, до невероятия загрязнённых матрацах сплошь лежали живые люди, а между ними — трупы. Да и эти живые по степени истощения мало отличались от трупов. Умершие же были в состоянии сильной гнилости…» (см. 55, с. 279).

До половины ноября отряд цесаревича не выходил из оборонительного положения, оказывая упорное сопротивление всяким попыткам продвижения турок. 14 ноября главнокомандующий восточной турецкой армией Сулейман-паша атаковал части Рущукского отряда (12-й корпус), доведённого до 70 тыс. человек. У Трестеника и Мечки произошёл решительный бой, в котором победа досталась войскам цесаревича.

Новая попытка Сулеймана атаковать наш отряд со стороны Рущука была локализована в самом начале 26-й пехотной дивизией генерала Малахова, нанёсшей туркам крупное поражение в бою у Златарицы 24 ноября 1877 г. Решительный удар Александр Александрович готовил главными силами отряда по левому флангу турецких войск у Челнова и Двух Могил, однако турки 30 ноября сами перешли в наступление у Мечки, в результате чего были отброшены с большими потерями.

Падение Плевны 28 ноября (10 декабря) и события на главном театре военных действий позволяли Рущукскому отряду покинуть оборонительную линию. С 25 декабря 1877 г. начался завершающий 3-й этап войны. Было решено распределить всю Дунайскую армию на три группы: западный отряд под начальством наследника Александра Александровича, средний — ген. Радецкого и восточный — ген. Тотлебена. В связи с таким перемещением цесаревич телеграфировал государю, что просит себе в начальники штаба ген. Обручева. Выбор этот был одобрен Александром II. Однако вскоре выяснилось, что выбор Обручева не был одобрен главнокомандующим великим князем Николаем Николаевичем. (187, т. 2, с. 257). Сущность этих разногласий цесаревич излагает в письме к жене, написанном в с. Брестовец 28 декабря. «Папа тебе наверное говорил, что я просил его по телеграфу назначить ко мне начальником штаба генер. Обручева, — пишет цесаревич, — в случае, если мне придётся принять войска Западного отряда под моё начальство. Я остановился на Обручеве как на человеке весьма умном, энергичном и занимавшимся много вопросом о Турции. Главное, почему я в особенности настаиваю на его назначении, это потому, что я не имею ни малейшего доверия к Д. Низи и его штабу и их распоряжениям, а принять начальство над Западным отрядом, имея генер. Гурко начальником штаба, как хочет, чтоб я сделал, Д. Низи, я решительно не хочу, потому что Гурко будет фантазировать и делать то, что желает Д. Низи, а не то, что я хочу. Генер. Обручев — весьма самостоятельная личность, и поэтому главнокомандующий и слышать не хочет об его назначении; кроме того, Д. Низи хорошо знает моё мнение о всей компании и его распоряжениях и боится, что я с Обручевым вдвоём будем ему помехой. Он уже мне несколько раз телеграфировал шифром, что ни за что не хочет, чтобы я брал Обручева и что никогда не согласится иметь Обручева здесь, в армии. Я ему телеграфировал, что без этого условия я принять начальство Западным отрядом не могу. Папа я телеграфировал то же самое, хотя от него я получил сейчас же разрешение на назначение Обручева.

Теперь я жду ответа от Папа, чтобы знать, согласился ли он окончательно, несмотря на то, что Д. Низи этого не желает, и ему телеграфировал с своей стороны. Итак, теперь у нас с Д. Низи своего рода баталья, посмотрим, чья возьмёт! Всё зависит от решения Папа. Я твёрдо решился, если Папа согласится с просьбой Д. Низи, проситься прочь из армии, потому что моё положение в отношении Д. Низи становится невозможным и я здесь не нужен. Я говорил об этом с Владимиром, и он совершенно со мною согласен. Принять начальство Западной армией в тех условиях, как того желает Д. Низи, я не могу; стало быть, что ж мне здесь делать? В Рущукский отряд уже назначен Тотлебен, так что я свободен. Если же, несмотря на всё это, Папа прикажет мне оставаться и принять начальство над Западным отрядом, имея Гурко начальником моего штаба, конечно, я подчинюсь и исполню долг свято, но не могу скрыть, что этим Папа принесёт в жертву своего сына!..» (10, оп. 1, д. 707, л. 246—247).

1 января 1878 г. последовал приказ о наступлении Рущукского (Восточного) отряда по линии Разград — Рущук — Осман-Базар. 3 января 1878 г. наследник пишет супруге: «Папа тебе, вероятно, передал его решение насчёт меня и Владимира. Я получил вчера вечером телеграмму Папа с приказанием мне и Владимиру оставаться на наших местах впредь до приказаний. Решительно непонятно, зачем один день нас требуют в Петербург, потом приказывают ехать догонять гвардию, потом опять оставаться, опять ехать — и так в продолжение месяца, мы получили четыре разных приказания, и ничего из этого не вышло. Замечательно, что ничего не могут решить окончательно и всё так идёт здесь. Папа пишет одно, Дядя Низи другое. Папа хочет так, Дядя хочет иначе, и опять ничего решённого нет. Ах, дай Бог, чтобы всё это кончилось наконец, пришло бы в нормальное положение… Общество сделалось ещё приятнее с приездом Тотлебена и кн. Имперетинского и вообще живётся всем хорошо, потому что все в ладу [друг] с другом и все порядочные люди и ведут себя отлично. С Тотлебеном я больше познакомился и сблизился, и замечательно здраво он судит о событиях; совершенно самостоятельно и прямой и честный человек, как я теперь вполне убедился. Кн. Имеретинский — умный способный офицер и весьма приятный собеседник; всегда в духе, интересуется всем и порядочный во всех отношениях человек. Я боюсь только одно, что Тотлебену и Имеретинскому всё-таки неприятно и неловко, потому что они оба приехали сюда заменить меня и Ванновского и, между тем, уже целый месяц прошёл, а я всё тут же».

Через день, 5 января, цесаревич сообщает: «Сегодня получили известие, что сербы взяли Ниш с большим количеством орудий, ружей, патронов и всякого запаса. Наши войска тоже подвигаются всё вперёд и идут безостановочно. У нас здесь тихо, ничего нового и скука страшная; да, невесело оставаться таким образом на месте и знать, что мой гвардейский корпус там, за Балканами. Странная, правда, судьба моя и Владимира: участвовать в войне и всё время не при своих частях, а казалось бы, чего же проще, как принять мне мой корпус, а Владимиру — свою дивизию. Здесь, Слава Богу, мы исполнили свою задачу, свой долг, до конца довели возложенное на нас дело, ну так и нечего больше делать. А теперь вот уже больше месяца, что все обещают вернуть нас обоих к гвардии, а вместо того только и есть, что обещания да нерешительность и неопределённость нашего положения, как это было всё время.

Если будет на днях заключено перемирие, то, конечно, нам не стоит ехать туда, но если будут продолжаться военные действия, то будет весьма трудно догнать и доехать до гвардии и легко можно опоздать» (там же, д. 708, № 62, л. 1—7). 6 января Александр Александрович информирует жену: «Погода сегодня ужасная, холодно, страшный ветер с вьюгой, отвратительно.

Дунай окончательно замёрз и уже пешком можно ходить, надеемся, что скоро можно будет перевозить и тяжести, а то очень трудно с продовольствием, потому что сколько уж дней почти подвоза не было и перевозили только маленькую часть на катерах и понтонах весьма медленно.

Кажется, что скоро придётся нам снова начать военные действия и идти на Рущук и Разградъ; по крайней мере, Д. Низи очень настаивает на этом. Завтра собираются у меня корпусные командиры для обсуждения этого вопроса, и тогда решим, что можно будет предпринять для приведения сего плана в исполнение. Дай бог, чтобы это не нужно было, потому что, может быть, перемирие будет закончено к этому времени, но на всякий случай надо быть готовыми, если прикажут идти.

Посылаю тебе сегодня ещё целую коллекцию видов села Брестовец, сделанных одним сапёрным офицером-любителем. Пожалуйста, собери все фотографии, которые я тебе прислал в два альбома; один — для видов Румынии, а другой — для Болгарии. Жаль будет, если они растеряются, у меня нет вторых экземпляров, я всё послал тебе, что мог достать, а для меня это останется приятным воспоминанием нашей боевой жизни. Пожалуйста, не забудь заказать и сделай это» (там же, л. 7—8).

О том, что цесаревич находился не в лучших условиях, он сообщает 8 января: «Сегодня опять сильный мороз, и в комнате моей было всего 1 градус тепла, когда я встал; печка топится трудно, потому что дрова сырые и нескоро нагревается, но зато потом тепло и хорошо, но дует от пола и от стен страшно. Приходится постоянно сидеть в тёплых сапогах, а когда и это не помогает, то я влезаю ногами в меховой мешок, купленный в Бухаресте, но такой маленький, что обе ноги за раз не влезают, а приходится согревать сначала одну ногу, а потом другую».

Вся неприязнь к главнокомандующему, накопившаяся у цесаревича за последние дни, прорывается в письме к жене 9 января: «Вчера целый день прождал понапрасну известий из Главной квартиры о ходе мирных переговоров, так-таки ничего и не получили, а все ждут со страшным нетерпением. Нам весьма важно знать, чем кончатся переговоры, потому что в случае, если турки не согласятся на наши требования, мне приказано с моим отрядом идти на Разград и, если возможно, овладеть им и потом с сильным отрядом подойти к Рущуку и постараться заставить турок сдать нам эту крепость и город. Ведь наши, конечно, рвутся вперёд, если сегодня ещё я ничего не получу, то завтра с утра войска начинают наступление. Авось Господь не оставит нас и здесь, и благословит наше оружие, и поможет, как до сих пор помогал во всём! Но, конечно, дай бог, чтобы это не нужно было; ещё лучше было бы без боя покончить с этими городами, и опять дорогая русская кровь не была бы понапрасну пролита. Довольно мы её проливали и часто совершенно напрасно! Ты уже, конечно, знаешь от Папа, что он приказал мне и Владимиру оставаться на своих местах и не ехать к гвардии. Теперь милый наш Рущукский отряд переименован в Восточный отряд и присоединены к нему ещё войска Тырновского отряда; так что всё пространство от Дуная до Балкан в моём распоряжении. Конечно, тут особенно лестного нет и я уверен, что это сделано главнокомандующим только для того, чтобы меня не пускать за Балканы, где он не желает меня иметь, да и не особенно мне самому хочется ехать туда, потому что в этой обстановке, в которой находится теперь отряд генер. Гурко, невесело принимать отряд, уже сильно расстроенный и ослабленный!.. Что за беспорядок в тылу армии, это себе представить нельзя. Интендантство продолжает бездействовать. Товарищество жидов продолжает грабить казну самым бесцеремонным образом, и несмотря на это мы всё-таки ничего не получаем и ничего к нам не подвозят.

Теперь Д. Низи и вся эта компания, увлеклась забалканским походом, никаких распоряжений о продовольствии армии не делают, о сообщениях не заботятся, добиться толку до сих пор нельзя никакого от Полевого штаба; просто отвращение, что за администрация. С каждым днём всё больше и больше приходишь к заключению, что Д. Низи — отвратительный главнокомандующий… мерзейший поляк (видимо, Непокойчицкий. — Е. Т.), и весь штаб и Главная квартира — подлейшая сволочь. Ропот на главнокомандующего и его штаб увеличивается с каждым днём, и никакие забалканские победы и успехи не изгладят в армии того впечатления, которые она вынесла из этой 8-месячной компании; не главнокомандующему Россия обязана последними успехами, а молодецким, геройским и чудным нравственным духом русским войскам и честным начальникам.