Чтение онлайн

Это не устраивало Ленина и по его приказу Учредительное собрание было распущено.

Об этом, о гнусном и коварном обмане большевиков выбрать систему власти решением Учредительного собрания, вспоминал Александр Федорович, находясь в эмиграции и читая стихотворение в прозе Дона Аминадо: «Чудно Учредительное собрание, когда вольно и грозно вздымает оно волны народного гнева, вскипая и пенясь, как темная бездна, разъявшая лоно, и чрево, и прочее, чтоб бросить свой вызов проклятым столетьям!..

Тогда появляется морда матроса, скуластая морда, изрытая оспой, – и все понимают, что это не просто нетрезвая личность сюда затесалась, а это и есть потревоженный хаос, который дремал под шатрами Мамая, храпел и свистел под парчой византийской, а ныне, проснувшись, плюет и гогочет с балкона божественной пани Кшесинской!..»

Читал, улыбался и был удовлетворен, что умные рассудительные люди со временем поняли, что в семнадцатом году, да и теперь, Россия не готова к резким демократическим переменам – в стране почти напрочь отсутствует гражданское общество. И он это понял с опознанием, но не сожалеет о случившемся – кто-то должен был быть первым, попытаться первым повернуть страну к свободе. Не удалось, но шаг был сделан, именно им – Александром Федоровичем Керенским, и вспомнят ли о нем потомки – не столь важно, более важно, чтобы тяга к демократизации не утихала в России. И он будет напоминать об этом людям. Для этого нужно жить как можно дольше – не известно на сколько лет затянется на родине большевистское засилье. Об этом он думал уже в эмиграции, а после отъезда из Петербурга старался сохранить жизнь и надеялся, что недовольство народа разрухой в стране, перешедшее в буйство, прекратится, скоро, может, даже через несколько месяцев, надеялся, что люди опомнятся. Он видел Ленина на Первом съезде Советов. Пришел туда без охраны, ничего и никого не боясь. Сказал, что готов отдать полноту власти любой партии, если такая найдется. Сказал, зная, что такой партии нет. И вдруг один из людей, сидящих рядом с Лениным, нагло выкрикнул: «Есть такая партия!» Депутаты съезда встретили это заявление с усмешкой. Улыбнулся и Александр Федорович. Ленин не произвел на него особого впечатления – не интеллигент и не мужик – что-то среднее. Смутили едкие до ненормальности узкие глазки Ленина. Трудно было заподозрить в этом «среднем» человечишке дьявольскую хитрость и беспардонность. Еще более удивил народ, пошедший за, как оказалось, чудовищем, призывавшем людей к жуткой и беспощадной междоусобице. Видимо, народу, доведенному до отчаяния не прекращающейся войной, было безразлично, кто придет к власти и к чему тот будет призывать. Лишь бы ушел он, Керенский, при котором росла разруха, а слова его о свободе стали для разъяренных людей пустым звуком, не дающим ни хлеба, ни долгожданного мира. Но еще оставались люди, для которых свобода была желаннее куска хлеба.

Лесное поместье, на территории которого находился домик, принадлежало богатому лесопромышленнику Зиновию Беленькому. Его сын проходил службу в гарнизоне Луги, знал Керенского и обещал приехать за ним. «На прощание чета стариков, не удержавшись от слез, подарила мне нательную иконку. Эта иконка – единственная вещь, которую я взял с собою, покидая Россию. Сердце мое разрывалось от печали, и я ничем не мог отплатить старикам за доброту. Денег у меня они не приняли бы. У меня даже не было возможности обезопасить их от могущих быть для них неприятных последствий за оказанное мне гостеприимство. Мой спутник матрос Ваня возвращался на корабль», – грустно вспоминал Александр Федорович. Прежде чем покинуть родину, он метался по России, был в Финляндии, потом снова в России, пробрался в Петербург. Поздно вечером стоял у дома, где жила Тиме.

Она возвращалась после спектакля на пролетке. Щеголеватый кавалер манерно подал ей руку, помогая сойти на землю, что-то говорил ей, она слушала его безучастно и, показав на часы, попрощалась, чмокнув его в щечку. Неведомая сила выбросила Александра Федоровича на свет фонаря.

– Александр?! – удивилась она и опасливо огляделась вокруг.

– Я, Ольга! Я! – трепетно произнес он, впервые назвав ее по имени.

– Как ты попал сюда? – растерянно произнесла Тиме.

– Пешком, – улыбнулся Александр Федорович, но она не поняла его юмора, не смотрела ему в глаза, как прежде, как обычно.

– Сегодня играли для красногвардейцев, – сказала она, то ли с досадой, то ли с гордостью – он не разобрал.

– Устала?

– Очень устала, – нервно вымолвила она и снова огляделась, а он вдруг почувствовал, что перед ним уже не милая, романтическая девушка, а несчастная актриса, пытающаяся устоять на зыбкой земле, шатающейся под ее ногами, и он не славный премьер-председатель, не популярнейший человек, обожаемый ею, а всего лишь знакомый, в одночасье ставший никем, если не государственным преступником. Он побледнел, рука его дрогнула. Она заметила это:

– Вам плохо, Александр?

– Мне? – разыграл он удивление, но она почувствовала фальшь и сочувственно посмотрела на него.

– Я любила вас, Александр… Да спасет вас Бог!

– Спасибо, – приложил он руку к сердцу. – Значит, все в прошлом времени?

– Все. И все надежды, – выдохнула она, – я любила вас, Александр…

Ему показалось, что она хочет броситься в его объятия, разрыдаться, но вместо этого опять опасливо огляделась.

– Я мечтал увидеть тебя, Оленька! Конечно, не в таких условиях…

– Ночью на улицах много бандитов. Люди еще до темноты разбегаются по домам, – сказала она.

– Они выбрали такую жизнь, – сказал он.

– Вы несправедливы к ним, Александр, им навязали эту жизнь, а вы их не защитили.

– Не смог, – виновато согласился он с нею, – но хотел – изо всех сил.

– Знаю, видела, чувствовала и никогда не забуду вас! – блеснула она зрачками, как и прежде, когда была веселой, счастливой и беззаботной.

– Спасибо, – повторил он, – буду знать, что есть один человек, который помнит меня.

– Не скромничайте, Александр… Вы… вы – целая эпоха в истории России! – неожиданно выпалила она.

– Преувеличиваете, – улыбнулся он, – впрочем, будущее покажет, а может быть, и промолчит, увлеченное новой жизнью. Кто знает…

– Я! – восторженно воскликнула она и бросилась ему на шею, стала причитать сквозь слезы, что-то и кого-то кляня.

Послышались шаги за углом, равномерные, гулкие шаги караула или патруля.

– Прощайте! – вздрогнула Ольга и бросилась к двери подъезда так стремительно, что он не успел сказать ей «прости». Отошел от фонаря в темноту. Мимо прошагали красногвардейцы с ружьями. Он ощутил себя не нужным никому, даже любимой. «Неужели на самом деле все в прошлом?!» – в страхе подумал он и вдруг представил себя в роли подсудимого, которому грозила смертная казнь. Немало повидал он их, томящихся в ожидании сурового приговора, испуганных, но не теряющих надежду на спасение, с мольбою глядящих на него, их защитника. И он отводил от них гибель. А сейчас ему предстоит защитить себя, что труднее и в общем-то непривычно. Ему рассказывали, как защищали Временное правительство московские юнкера.

Молодой писатель Александр Степанович Яковлев, родом из крестьян, из Вольска, выдвинувший Керенского в IV Государственную думу, показывал ему фрагменты своей будущей повести.

«Мать говорит герою:

– Черти проклятые! Революционеры тоже! Согнали царя, а теперь сами себя начали бить! Друг дружке башки сшибают! Всех бы вас кнутом постегать. Нынче хлеба не дали. Вот пошла и ничего не принесла».

«Солдат:

– Теперь аминь буржуям. Всех расшибем! Будя, попановала антиллигенция. Теперь мы ее.

– А что же вы сделаете? – спросил его седобородый старик в нахлобученной на самые глаза шапке.

– Мы-то? Мы всему трудовому народу дадим… Мы теперь – сила.

– Сила-то вы, может, сила, только сила – уму могила. Дураки на умных поднялись, – сердито отозвался старик.

В толпе засмеялись. Старик продолжал:

– Предатели все, больше ничего. На немецкие деньги работают. Немцы золотыми пулями стреляют, а золотые пули всегда в цель попадают. Пословица верно говорит: «золото убило больше душ, чем железо – телеса». И правда. Теперь германское золото к нам на Москву-матушку забрасывают, русскую душу убивают! Вишь, что делают!»

«Рассуждает герой: „Большевики? Неужели это они? Нет же. Какие же они большевики? Это те рабочие, которых он знал, беспечные и ленивые, любители выпивки, карт. Идут, увлеченные жаждой буйства и приключений… Это русский пролетариат, по складам читающий газету „Копейка“. Он теперь идет решать судьбу России. А, черт возьми!“

«Понесли студента с блестящими погонами на плечах, в потертой шинели, потом студента в синей шинели, потом офицера, еще офицера, еще… Мертвецы на спинах солдат казались длинными, и страшно болтались у них вытянутые ноги.