Чтение онлайн

Царь должен быть первым среди лучших, способным уложить противника на месте в любом единоборстве — будь то на поле битвы, в отъезжем поле или на ипподроме. Все эти места стали для Александра полями чести. Примечательно, что этот юнец желал быть первым любой ценой — и тогда, когда бросался на врага во главе эскадрона, и в царских парках, «парадисах» Сидона, Сузианы, Парфии или Согдианы, где вступал в единоборство с наиболее опасными зверями, например львом, символом монархии. На полях четырех основных битв во время азиатского похода — при Гранике, на равнине Исса, на всхолмленном поле Гавгамел и при Джалалпуре Александр бросался на главнокомандующего противной стороны, сатрапа или царя, желая поставить общую победу в зависимость от победы личной. Он одобрительно относился к тому, что полководцы, такие, как Эригий и Аристон, вызывали противника на поединок, совершая тем самым подвиг, характерный для эпического героя ( Курций Руф,VII, 4, 32–39; Плутарх«Александр», 39, 2). Однако он не позволял, чтобы кто-то сразил дичь или врага, когда он усматривал в них свою законную добычу. В октябре 328 года армия отдыхала и развлекалась в одном из царских парков. «Александр, войдя сюда со всем своим войском, начал гнать диких зверей во всех направлениях. Один из них, лев редкой величины, набежал на самого царя, желая на него напасть, и тогда Лисимах (он стал впоследствии царем), который находился к Александру ближе других, готовился уже отразить зверя рогатиной. Однако царь оттолкнул Лисимаха и велел ему уйти, сказав при этом, что не хуже него способен в одиночку убить льва… Хотя для Александра все кончилось тогда хорошо, однако в соответствии с обычаем македонского народа было принято решение, чтобы царь больше не охотился пешим, а также без сопровождения самых отборных полководцев и друзей» ( Курций Руф,VIII, 1, 13–18).

В соответствии с македонским обычаем было также принято, чтобы человек, принадлежащий к знати, ел сидя на стуле, а не вытянувшись на ложе, до тех пор, пока не убьет кабана. В случае, если секач одновременно выбегал на двоих, юноша должен был уступить честь нанести смертельный удар старшему или более титулованному господину, но в первую очередь — царю или главе рода. Гермолай, принадлежавший к пажескому корпусу молодой аристократ, который еще не был посвящен, был публично выпорот за то, что первым ударил кабана, которого намеревался сразить царь. Отсюда возникли обида, а затем и заговор, которые привели к роковым последствиям в Самарканде той же осенью 328 года.

Слава царя как победителя или великого ратоборца не могла быть запятнана каким-либо изъяном. Этим объясняется позиция, которую занял Александр по меньшей мере в четырех случаях за свой краткий жизненный путь. Плутарх («Александр», 4, 9–10; «Об удаче или доблести…», I, 9, 331b; «Изречения…», 2, 179d) рассказывает, что Филипп, кичившийся тем, что лошади из его конюшни победили на скачках в Олимпии, побуждал сына принять участие в состязаниях в беге, на что Александр ответил: «Согласен, если я буду состязаться с одними царями». В 328 году Александр убил Клита Черного за то, что тот покусился на его репутацию, заявив при всех, что царь отвернулся от македонян, между тем как самопожертвованию друзей он обязан своим спасением. В сентябре 329 и 326 годов Александр пришел к заключению, что все его предыдущие победы ничтожны, если он не достигнет крайних пределов мира на севере и востоке, то есть Реки Океана, упрекая своих солдат за то, что они не дали ему добиться славы. Его донимала мысль, что он не проплыл по Индийскому океану от впадения Инда, и впоследствии он задумал проплыть кругом Аравийского полуострова (и Африки?), чтобы вновь попасть в Атлантический океан. Он чувствовал себя призванным совершить то, чего до него не пробовал исполнить ни один человек, никто из детей Зевса, будь то Геракл или Дионис! Например, пересечь 700 километров пустынь Гедросии и Макрана по кромке Индийского океана там, где погубили свои армии Семирамида и Кир.

Александру, преемнику и наследнику египетских фараонов, следовало превзойти также и их, по крайней мере дважды, во времена Моисея ( Исх.14: 15–31) и Камбиза ( Геродот,III, 26; Плутарх«Александр», 26, 12), лишавшихся своих армий посреди песчаного прилива [20] . Девизом всех античных сыновей богов войны и славы мог бы стать тот, который приписывают Цезарю: «Nihil actum reputans, si quid restaret agendum» («Он полагал, что не сделано ничего, если что-то еще оставалось сделать»). Плутарх («Александр», 4, 8) говорит об Александре-ребенке еще проще: «Честолюбие делало его не по годам серьезным и великодушным».

У индоевропейского воина, полководца или поборника народного дела, есть добродетель, которая, быть может, превосходит и мужество, и командирский дар: это прямодушие. Александр никогда не понимал предательства, вероломства, коварных приемов ведения борьбы и не допускал их для себя. Возмущенный до глубины души и выведенный из себя неверностью афинян и фиванцев в 335 году, как и его отец в 338-м, он устремился на них со всей своей армией. И он готов был простить, если бы ему были выданы всего лишь двое виновных в нарушении клятвы. Александр явно ничего не смыслил в уловках, в ведении тайных переговоров с противниками-персами, в дипломатическом торге и тайной дипломатии, в пересмотре прежних позиций. И до, и после Исса он не отказывался от своих убеждений. Если ты грек, ты не вправе становиться наемником или рабом Ксеркса, Артаксеркса или Дария. Однако ты также не вправе пытаться избавиться от них посредством заговора или отравив царя. В ночь с 30 сентября на 1 октября 331 года при Гавгамелах самые пожилые из окружения царя, и в первую очередь Парменион, посоветовали ему вступить в бой с грозными полчищами Дария ночью, «дабы под покровом тьмы укрыть то, что более всего способно внушить страх в предстоящей битве. Тогда-то Александр и произнес свои знаменитые слова: «Я побед не краду» ( Плутарх«Александр», 31, 11–12; ср. Арриан,III, 10, 2). Ответ, который вкладывает в уста полководца Курций Руф, более развернут: «То, что вы мне предлагаете, — уловки лихих людишек и воров… Я же предпочту раскаиваться в своем везении, чем стыдиться своей победы» (IV, 13, 8–9). Этим объясняется охватившая царя-победителя ярость как против Бесса, который убил своего царя, так и против Спитамена, который предал Бесса, собственных союзников и греков.

Для Александра война — это та же охота, и между тем и другим существует разница лишь в качестве, а не по сути: человек, также дикий зверь, вступает в поединок, вооружась теми средствами, которые имеются в его распоряжении, и купленная или проданная добыча может заинтересовать настоящего охотника. Хороша она только для мифологического «черного» охотника Меланиона [21] . Александру часто ставили в вину то, что, в нарушение условий сдачи, он повелел перебить наемников ассакенов из долины Свата в Индии в 327 году: «Это легло пятном на все ведение войны Александром, которое во всех прочих случаях соответствовало принятым правилам и было в полном смысле царским» ( Плутарх«Александр», 59, 7). Арриан (IV, 27, 3–4), который следует рассказу Птолемея (царь не станет говорить неправду), оправдывает Александра, ссылаясь на вероломство его противников.

В Македонии невозможно быть знатным, то есть достойным командовать и вести людей в бой, лишь потому, что в твоих жилах течет голубая кровь, потому, что ты знатен «по рождению» (таково первоначальное значение греческого слова , имеющего тот же корень, что и слово «свободный», и таково же значение слова , «благородный»). Человек делается знатным не потому, что известен (обозначается латинским nobilis, «заметный», «знаменитый»), не потому, что богат или удачлив или просто везуч, не потому даже, что выделился своим мужеством или подвигами. Нет, в соответствии с древней индоевропейской схемой знатность проявляется добродетелью, которая более всего зависит от индивидуальных качеств человека: это щедрость, то есть способность давать, отдаваться и, сверх того, прощать. Благодаря врожденной и в то же время тщательно культивируемой способности к подражанию Александр становился все более и более щедрым, , как и его отец Филипп, который почитал своим долгом делиться плодами своих завоеваний и приобретений вплоть до того, чтобы расточать их. Античные биографии кишат анекдотами — более или менее достоверными или приглаженными, — которые изображают Александра разбрасывающим благовония или множащим жертвоприношения богам, раздающим права владения и должности товарищам, таланты золота — солдатам, благодеяния — всем без разбора, включая женщин и детей. Это и есть то, что называют еще его , буквально любовью к человеческим существам, его гуманизмом. Повторим, что речь здесь идет не о врожденной черте его характера, своего рода любезности, , как пишет подчас Плутарх, но об обязанности человека, призванного править все б'oльшим и б'oльшим числом людей, о долге, известном по персидским и индусским священным текстам, который находит воплощение в личности Бхаги. В конце концов это имя начало означать как в иранских, так и в славянских языках божество как таковое, Бога. Юный царь долженбыть щедрым, чтобы завоевать признание тех, кто привел его к власти, чтобы заручиться их преданностью во время войны, чтобы иметь кредит доверия в душах подданных. Дар связывает и служит залогом. С этой точки зрения дар, в сущности, есть лишь обмен добрыми поступками, похожий на потлач у североамериканских индейцев. Явное безразличие Александра к финансовым проблемам, даже к случаям хищений со стороны солдат, вплоть до дела Гарпала, прекрасно уживается с его презрением к расчетам людей науки, политиков и заговорщиков. Щедро давать и распределять. Вот благоприобретенные воззрения, обязанности государства, которые ставят «величие искусственных учреждений», как говорит Паскаль, выше «природного величия». А помимо того у такой щедрости есть еще одна положительная черта: благодаря ей царь становится благодетелем всего народа, не выделяя при этом его духовных и военных вождей.

Стоит отметить, что после того как Александр стал царем, его никогда не обвиняли в небрежении своими обязанностями, а также в том, что он притворялся, был вероломным или жадным, что он нарушил клятву, не выполнил договор или он не оплатил, причем с лихвой, оказанную услугу. Однако все это не имеет отношения к его таинственной наследственности, к его страстному, нежному и необузданному характеру, которым он был обязан своей матери, а также к честолюбию и властности, которые он унаследовал от отца. Своим темпераментом Александр обязан главным образом культурной среде, в которой рос, своему образованию, тем трудностям, которые ему довелось преодолеть, наконец, его собственной манере откликаться вначале на успех, а затем — на неудачу. Кажется, он не строил особых иллюзий относительно своих возможностей. Человек, который знал, что из его ран течет обычная человеческая кровь ( Плутарх«Александр», 28, 3), царь, которого никогда не оставляло беспокойство, сказал однажды, что «удел царя, благотворя, дурно слыть» ( там же,41, 1–2; «Изречения…», 32 и т. д.). Это очень напоминает передаваемые Вольтером слова Людовика XIV: «Когда я даю кому-то должность, я порождаю сотню недовольных и одного неблагодарного».

Личность Александра, его «самость», с ее несовершенствами, страстями и творческой энергией, зависит также и от других факторов, помимо влияния родителей и первых воспитателей. Царь, этот безукоризненный, порядочный и славный властитель, для Александра — лишь образец, или архетип, выражаясь словами К. Юнга или Мирчи Элиаде. В главе, посвященной фактам, мы уже видели, какое строгое воспитание получил Александр в Миезе и к какой культуре, в одно и то же время общей и поверхностной, приобщили его уроки Аристотеля и других учителей. Неизгладимый след в душе Александра остался даже не столько от содержания уроков, сколько от самого метода преподавания. На протяжении этих трех лет обучения Александр обнаружил примерное внимание и сильную волю. Он привык первенствовать во всем — быть первым среди сверстников, первым среди братьев и соперников, первым среди предводителей восьми македонских племен. Превзойти всех остальных — вот лозунг чемпиона [22] . Посвящая Александра в вопросы, выходившие за круг интересов соответствующего возраста, его воспитатели не ограничивались тем, чтобы пробудить в нем естественное любопытство или выпестовать скороспелую разумность. Они поощряли его к тому, чтобы идти к самому трудному, поддерживая в нем способность прилагать усилия, оказывать физическое сопротивление, превосходить самого себя. Они поощряли и ободряли его.

Кроме того, именно в этой обстановке труда, учения и игр Александр получил навыки солидарности, товарищества, мужской дружбы. Он сохранил неизменное уважение к своим духовным учителям, не переставая писать им из глубин Азии, посылая подарки, даже вызывая ко двору. Нам известно, что сверстников он сделал своими товарищами и друзьями, доверенными лицами, полководцами и администраторами. Доходило до того, что Александр вызывал к себе друзей и давал им более высокие посты, в то время как сами они от тех постов уклонялись, как Гарпал в 332 году. Практика культовых попоек, обмен поцелуями лишь укрепляли эти связи. Наделенный нежной душой и ощущавший потребность в нежности, с 13 до 15 лет юный Александр оказался вдали от родителей, от тех, кому можно было излить душу, с кем можно было расслабиться.

Филиппу не терпелось увидеть сына зрелым мужчиной, тем более что он нуждался в таком сыне, который был бы способен ему помогать и заменить его, а также сохранить и, если можно, приумножить с трудом приобретенные владения. Неоднократно раненный в бою, кривой на один глаз и колченогий, старый царь (40 лет считались тогда преклонным возрастом) ощущал угрозу со стороны всех соседей, и это именно тогда, когда он пытался объединить их против общего врага, Персии, которая господствовала над Азией и частью Африки. Филипп должен был внушить Александру желание как можно скорее сделаться царем, то есть взяться за управление страной с населением в полмиллиона человек, защищать ее силой и самому нападать на своих противников. Короче говоря, привить ему вкус к войне. Я убежден, что как Филипп, так и Александр испытывали глубокую симпатию к миру, согласию, взаимопониманию между нациями, — хотя бы даже потому, что так проще было править тем, что уже завоевано. Коринфский союз, краеугольный камень такой политики, должен был установить в Греции мир, подобно тому, как подписанные в Сузах указы и заключенные здесь смешанные браки призваны были четырнадцатью годами спустя укрепить мир в Европе и Азии.