Чтение онлайн

Храпя и дыша морозным стылым паром, поводя опавшими заиндевелыми боками, кони едва влекли тяжелую карету к дому "птичницы"...

– Не скидывайтесь, идите прямо в шубах!
– крикнула Головина молодым с верху лестницы.

Молодых ввели в прохладную столовую. В камине жарко пылали березовые поленья. На столе кипел самовар. Вокруг молодых суетились сенные девушки Головиной.

– Шубы на лежанку!
– командовала Прасковья Тимофеевна.
– Девки, давайте сюда горячие валенки. Варюша, скидай свои заячьи полусапожки, и туфли долой. Девки, стащите сапоги с генерала... Ногу давай. Ну? В валенках бы и визиты делать. К огню не подходите. Садитесь к столу. Главное, ноги согреть, а руки что...

Согревая руки о горячий стакан с чаем, Суворов слушал веселое щебетанье женщин. Названая свекровь выспрашивала, как где принимали, кто и что подарил. Молодая перечисляла подарки, сделанные открыто.

– Репнины - цибик чаю.

Головина всплеснула руками.

– Долгорукие - кулек, наверное с венгерским из своего погреба.

– Та-ак! А тесть что?

– Ну, само собой: нашу прозоровскую родовую...

И молодая и названая свекровь обе расхохотались.

– А что же это за "прозоровская родовая"?
– спросил молодой, отхлебывая с блюдца чай.

– Плеточка, сынок, жену учить, - нараспев ответила Прасковья Тимофеевна.
– Да ты не хмурься: один символ. Уже сто лет, пожалуй, прозоровская родовая ничьей спины не обжигала... Да, выпустил Прозоровский нагаечку из рук, чует, что род угасает... Ну, а старуха Олсуфьева что?

– Куклу. Такая прелесть! Глаза закрывает, - похвасталась молодая.

– Мальчик?

– Нет, девочка.

– Надо бы мальчика. Ну, а Голицыны?

– Голицыны, - раздельно и торжественно произнесла Варвара Ивановна, подарили нам кубок Венеры Флорентийской...

Прасковья Тимофеевна даже ахнула.

Чеканный серебряный кубок Венеры Флорентийской попал в Россию в начале XVI века. Его приписывали знаменитому мастеру Бенвенуто Челлини. Уже больше двух столетий кубок обращался среди московской знати, переходя "из дома в дом", из рода в род в качестве свадебного подарка. И если случалось, что кубок попадал в руки молодоженов из рода, до сей поры незнатного, это означало, что тем самым владельцы кубка включаются в круг знатнейших семейств Москвы.

– Цени это, Сашенька, - смахивая набежавшую слезу, говорила Прасковья Тимофеевна.
– Да, и я вам приготовила подарок. Коли отогрелись, домой поезжайте подарки смотреть... Я сейчас...

Хозяйка проворно ушла. И Суворов и Варвара Ивановна, переглядываясь, улыбались друг другу. Они ждали последнего подарка с терпеливым любопытством.

Прошло минут десять. Из дверей показалась Головина с большой круглой золоченой клеткой. В ней бились, испуганно стрекоча, два маленьких красногрудых попугайчика с большими черными выпуклыми глазами.

– Неразлучники, - объяснила "птичница", - вечно вместе. Вы мне их не застудите, они холода не любят... Везите домой скорее, - заторопила гостей хозяйка.
– А валенки не в счет, не надо переобуваться. Домой! Домой!

Молодые поспешно облачились. Варвара Ивановна жарко целовала Прасковью Тимофеевну. Та передавала поцелуи названому сыну, обнимая их сразу обоих: молодую правой, Суворова левой рукой. Клетку, обернутую темной тафтой, казачок вынес вслед молодым в карету.

Как на грех, форейтор куда-то отлучился. Суворов сунул клетку в руки молодой, скинул доху и плащ, выскочил из кареты, захлопнул дверцу, взлетел в форейторское седло и зычно крикнул:

– Пошел!

Шестерка рванула. Выносные гикнули. Кучер стегнул коней. Испуганные галки посыпались с берез - казалось, что внезапный вихрь сорвал с ветвей и развеял черную листву.

Дома первым делом внесли в тепло клетку с попугайчиками и налили им в пойку воды. Челядь перетаскала в зал подарки и разместила по столам.

Молодые остались одни, лицом друг к другу. Варвара Ивановна, блистая взглядом, говорила:

– Вот ведь какой! Говорили - озорник, а он был все смирный-смирный. Наконец сорвался - созоровал.

Лицо Суворова засветилось изнутри и сделалось прекрасным. Он освободил свои руки от рук молодой, преклонил колено и, не отрывая глаз от лица жены, сказал, повторяя слова знаменитого рыцаря из Ла-Манча:

– Прекрасная дама, я свершу тысячу сумасбродств, чтобы доказать вам мою любовь.

Варвара Ивановна не имела ни малейшего понятия о Дон-Кихоте, но она, величаво коснувшись плеча Суворова, ласково сказала:

– Встаньте, кавалер. Я недостойна, чтобы вы стояли передо мной на коленях.

О форейторе забыли. А он, не догнав кареты, прибежал в диком испуге домой - в слезах и взмокший. В людской поварне кучер, выездные казаки и выносные, товарищи форейтора-мальчишки, выпив вина, хлебали щи. Прямо с разбегу форейтор повалился в ноги Пелагее и завопил:

– Пелагеюшка! Матушка! Петровнушка! Смилуйся...

Пелагея пнула его ногой:

– Встань, срамник! Пойду доложу, спрошу, что с тобой делать.

Она вышла, постояла в темном переходе, затем вернулась и сказала:

– Боярыня приказала - дать ему вина. Садись обедай!

Форейтор вытер мокрое лицо шапкой и сказал, ухмыляясь:

– Премного благодарим.

Стряпка налила ему вина. Пелагея ворчала:

– Срам какой! Завтра вся Москва будет говорить: "Прозоровская-то какова! Сразу муженька обротала: посадила в одном мундире, в орденах да еще в валенках форейтором!"

Г Л А В А О Д И Н Н А Д Ц А Т А Я

УКРАДЕННАЯ ПОБЕДА

– Поздравляю!

– Позвольте вас поздравить!

– От души поздравляем и желаем...

– Имею честь поздравить, ваше превосходительство, - сказал смотритель калужской заставы, возвращая Суворову подорожную, где было прописано, что генерал возвращается к действующей армии.

– С чем?
– сердито спросил Суворов, думая, что и сюда достигла весть о его "вступлении в законный брак".

– С возвращением к действующей армии, ваше превосходительство, ответил смотритель, пристукнув деревяшкой отнятой ноги.

Суворов просиял: