Чтение онлайн

Семь недель отделяли Александра от его тридцать третьей годовщины (53) . Все было готово для начала африканского похода, и дата выступления назначена. Весь город гудел от военной суматохи. Были устроены грандиозные погребальные торжества, посвященные принятию Гефестиона в сонм богов, ибо вопрошенные оракулы ответили, что ему полагается апофеоз; по этому случаю было принесено в жертву десять тысяч быков и баранов, розданных затем войску для колоссальных пиршеств.

В пятнадцатый день месяца Десия, называемого также Скирофорионом, Александр дал большой прием в честь флотовдца Неарха, корабли которого, собравшись на Евфрате, ожидали приказа сняться с якоря. Трапеза закончилась поздно ночью, после чего Медий, начальник фессалийских гетайров и ларисский наместник, пригласил Александра к себе продолжить застолье. Александр согласился и пил до зари. Сотрапезникам было приятно и весело друг с другом, и было решено снова собраться следующей ночью. Александр вернулся во дворец, совершил омовение и проспал весь день тяжелым сном.

Вечером он вернулся к Медию, как было условлено, и к концу пира выпил за здоровье каждого из двадцати гостей, осушая каждый раз большой кубок вина. На двадцатом он почувствовал острую боль, как от удара копьем, пронзившую его между лопаток; несколько минут он не мог ничего сказать, затем начал дрожать всем телом. Будучи в лихорадке, он велел устроить себе баню, а затем отнести себя в паланкине совершить утренее жертвоприношение, что он редко упускал сделать на восходе солнца, даже если бывал пьян; после этого он пожелал, чтобы его снова отнесли в пиршественный зал; там он еще ел и пил и заснул на месте на целый день. Лихорадка и головные боли, которые он испытал, проснувшись, показались ему обычным следствием излишеств в еде и питье. На закате солнца он велел доставить себя к Евфрату, переправился через него в ладье и переночевал в одном из летних домов знаменитого царского сада.

На четвертый день ему, казалось, стало лучше; он омылся, принес ежедневную жертву, играл в кости с Медием и приказал созвать на следующий день всех своих военачальников, чтобы дать им распоряжения о выступлении. За ужином он поел так, как надлежало, но его лихорадка тотчас усилилась, и ночь прошла тяжело. Тем не менее, на другой день он уведомил Неарха, что флот должен сняться с якоря послезавтра утром.

Однако на шестой день, когда Неарх явился доложить ему, что флот готов, солдаты размещены на кораблях и провиант загружен в трюм, Александр пожаловался, что ему хуже. Лихорадка не переставала трясти его; мытье в бане только усилило его озноб. Несмотря на это, он оставил в силе приказ о выступлении, будучи убежден, что за ночь поправится. Он даже беседовал с Неархом о плавании, которое тот совершил, возвращаясь с берегов Инда, и сказал ему, что рад предстоящим ему приключениям такого рода. Только в утро, назначенное для отплытия, в тот самый час, когда он должен был взойти на борт, он смирился с тем, что нужно дать приказ об отсрочке похода. Он был не в силах держаться на ногах. Его речь уже была затрудненной, он не мог ясно выражать свои мысли, и командиры, к которым он обращался, испугались, заметив у него признаки бреда. Жара еще усиливала страдания, причиняемые лихорадкой; он велел снова вынести себя в сад, к бассейну для плавания. Воздух был напоен благоуханием всех цветов лета. Там, беседуя с Роксаной, он попросил у нее помощи в удивительном деле. Не сомневаясь, что скоро умрет, он хотел, чтобы она приказала отнести его тайно к реке и бросить в волны; таким образом он скоро бы исчез, не оставив следа, и солдаты могли бы поверить, что его взяли к себе боги. Роксана не согласилась на это из страха, что ее обвинят в убийстве, а также потому, что ожидала от него завещательных распоряжений в пользу ребенка, которого носила в своем чреве. «Вижу, – сказал Александр, – что вы завидуете моей божественной славе». И ему пришлось умереть, как умирают люди.

На девятый день он присутствовал в последний раз на жертвоприношении при восходе солнца; затем вернулся во дворец и попросил военачальников остаться рядом с ним на случай, если ему нужно будет сообщить им свои распоряжения; но он едва мог говорить с ними.

Пользовавшие его врачи признались в своем бессилии побороть недуг; единственное, что могло помочь, была, по-видимому, магия жрецов. Пришли сказать мне об этом. Я ответил, что уже бесполезно пытаться что-либо сделать, ибо во внутренностях Александра порвалась железа жизни. Раньше, за много недель до этого, можно было сделать попытку спасти царя, помешав болезни развиться. Меня спросили, почему я ничего не сказал и ничего не предпринял. Я ответил, что с самого рождения Александра знал о смертоносном положении светил на тридцать третьем году его жизни; я знал также, что если бы, вопреки пророчествам и воле богов, можно было бы продлить эту жизнь сверх отпущенного срока, то от этого произошли бы вещи еще худшие, чем сама смерть. Она все равно проявилась бы на другой лад, и лучше уж пусть Александр сгорит от лихорадки, естественной для людей Овна, чем погрузится в безумие (подстерегавшую его иную форму смерти) и разрушит свое дело восстановителя Амона.

В течение двух дней я не отходил от его изголовья – не для того, что бы помочь ему жить, а для того, чтобы помочь умереть, направляя его бред тем, что разделял его, и стараясь смягчить ему сознание своей боли. Лицо его было красно и исхудало, волосы цвета золота слиплись от пота; в глазах, которые он не спускал с меня, по-прежнему были видны, вокруг темных и горячих зрачков, один ободок – цвета неба и другой ободок – цвета ночи. У меня никогда не было ребенка и никогда не будет; но ни один отец, видевший, как умирает его сын, не может рассказать мне ничего о своем горе, что было бы мне незнакомо.

На двенадцатый день по армии распространилась весть, что царь умер. Все македонские воины, думая, что от них скрывают правду, бросились ко дворцу и осадили его ворота. Они умоляли, чтобы им дали приблизиться к Александру. Пришлось уступить и впустить их поодиночке; они входили молчаливой вереницей в опочивальню. Александр не мог говорить и попрощался с каждым только слабым движением головы и правой руки. Воины, сражавшиеся при Гранике, Каспийских воротах и Инде, выходили от него, не сдерживая рыданий.

В эту ночь шестеро Александровых друзей, среди которых был носитель священного щита Певкест, отправились в город, в святилище Сераписа, известное чудесными выздоровлениями, которые там совершались. Они собирались перенести туда Александра. Но когда они спросили совета жрецов, те ответили, что этого делать не нужно и что для Александра лучше, чтобы его оставили там, где он есть.

На другой день все были уверены, что Александр не доживет до вечера. Сознание возвращалось к нему лишь на редкие мнгновения; вспомнив в одно из них, что армия и вся его обширная держава ожидали приказов, посылавшихся ежевечерне, он протянул правую руку к Пердикке, чтобы тот снял царский перстень, которым запечатывались депешы и указы. Пердикка был тот самый полководец, которому он сказал, покидая Македонию: «Я оставляю себе только надежды». Присутстствующие увидели в жесте царя знак того, что он сознавал себя на пороге смерти и желал сделать распоряжения о наследстве. Один из находившихся рядом военачальников спросил, куда, согласно его пожеланию, нужно будет перенести его тело. Все смотрели на его губы; им показалось, что они разобрали одно слово: «Амон».

Ему был задан последний вопрос. Кому он завещает свой престол и свои царства? Губы Александра зашевелились; с них слетело невнятное дуновение, в котором одни расслышали «Гераклу», что означало сына Барсины, а другие «сильнейшему», что открывало им всем дорогу к состязанию за власть.

В час, когда солнце исчезло за горизонтом Земли, последний сын Амона, тринадцатый бог Олимпа умер на тринадцатый день своей болезни и в тринадцатый год своего царствования, за три недели до своей тридцать третьей годовщины.

И тотчас крики и стенания поднялись во всем дворце и разлились, становясь все громче, по городу и лагерю. Безутешная скорбь наполнила ночь, как будто солнцу не суждено было больше взойти.

Необходимо было обеспечить верховное командование, так как солдаты громко требовали назвать имя того, кто будет отныне их вождем. Глашатаи охраны срочно созвали во дворец полководцев и начальников корпусов; туда кинулась вся армия. Один из командиров, со списком в руке, прокричал с высоты дворцового крыльца, что пропущены будут только те, кого он назовет поименно; но теперь, когда больше не было их повелителя, люди смеялись над подобными запретами. Обширный двор заключал в себе самое причудливое сборище: там толкались и давились ветераны и новобранцы, персидские вельможи, торговцы, люди всех сословий и всех народностей. Командиры никак не могли пробиться сквозь эту толпу, чтобы добраться до большого стола, за которым главные полководцы Александра, те, кто был оплотом его могущества, образовали некий трибунал. Собрание продлилось без перерыва около семи дней. На место тех, кто уходил восстановить силы пищей, сейчас же приходили другие. И в течение семи дней тело Александра оставалось в запертой и охраняемой смертной комнате, между тем как во дворце сменяли друг друга ораторы, в коридорах дворца строились козни, и в споре о том, кого посадить на царский престол, каждый предлагал решение, выгодное для себя.

Пердикка, получивший царский перстень из рук Александра, возглавлял собрание. Он положил перстень на стол; он считал, и многие считали, что последний царский жест облек его полномочиями регента. Он сказал, что нужно отложить окончательное решение до родов Роксаны, которые были уже близки, и, если родится сын, провозгласить его царем. Пердикку особенно поддерживал Селевк. Однако Неарх был иного мнения; он говорил, что следовало немедленно короновать Геракла, сына Барсины, и предлагал себя в качестве опекуна. Мелеагр, начальник македонской пехоты, резко восстал против признания царем сына какой-либо из персидских жен; его люди и он сам полагали, что царь должен быть только македонянином. Евмен пытался примирить противников; Птолемей высказался за то, чтобы не назначать царя и поручить власть совету главных командиров.