Чтение онлайн

Подобно росту, фигуре и внешнему виду; рассудочность ее была тоже прямолинейной, негибкой. Умственный взор всегда видел пред собой тупик.- В сознании господствовала идея безвыходности. Примириться с этим было трудно, невозможно. Психика самоотравлялась. Любой момент грозил потерей равновесия. Это означало бы — крушение всего склада жизни, миросозерцания, полная катастрофа личности. Безысходность еще более осложнялась. Душа была скована порочным кругом. Самообладание покупалось дорогой ценой постепенного разрушения воли. Ко времени войны картина такого разрушения была на-лицо.

После .встречи с Александрой Федоровной французский посол Пале^яог занес в свой дневник характерные строки: «...моральное беспокойство,

постоянная грусть, неясная тоска, смена возбуждения и уныния, постоянная мысль о невидимом и потустороннем, легковерие, суеверие» .. В том состоянии, в котором царица открылась наблюдательному дипломату, от видимой уравновешенно-, сти осталась только пустая оболочка. То\ что таила в себе подлинная Александра Федоровна, стало в конце концов очевидным.

Процесс внутреннего настроения усугублялся еще одним фактом. Алиса Гессенская принесла с собой наследственный порок развития крови — гемофилию, таинственную болезнь, которая, хотя и проявляется только у потомков мужского пола, однако, преследует род женщин — потомков гемофиликов. Зловещий знак наследственности убивал материнскую радость Александры Федоровны. Сколько мрачных мыслей стояло «а пороге ее души и мешало проникнуть хотя бы одному трепетному чувству! Она всем существом своим рвалась к рождению сына и с тайным ужасом должна была ждать роковой встречи с загадочной болезнью. Сын, наследник престола,, — можно ли было придумать более прочную связь с мужем и самодержцем, более могущественное оружие против всех, кто лотов использовать всякое средство, лишь бы расшатать ее влияние и подорвать устои власти? Но произвести на свет наследника, обреченного с первых дней рождения стать жертвой дурной наследственности, не значит ли это ко всем тяготам

И

«царственной жизни» прибавить еще проклятие рода и увеличить во сто крат неприязнь и вражду окружающих? Александру Федоровну ие покидало все время чувство ответственности, не искупленной вины: Это омрачало душу, сверлило мозг. Беспокойство за единственного сына в обычных условиях принимает всегда у матерей характер навязчивой идеи; тем более в такой предрасположенной среде, как психическая организация Александры Федоровны. Каждый успех, каждый день роста сына был отравлен тревожным ожиданием. Ничтожный случай, незаметная царапина или ушиб М'Огли вызвать появление кровоточивости и смерть единственного. Для ребенка было закрыто безмятежное детство, для матери — источник радостной надежды.

Наследственность осложнялась еще и по материнской линии. Мать ее, принцесса Алиса дочь Виктории, умерла тридцати пяти лет'после пережитых сильных бурь и волнений. Сердце было расстроено, нервная система потрясена. Брат, великий герцог Гессенский, отличался странными вкусами, которые заставляли предполагать в нем не совсем нормального человека. Сестра — Елизавета Федоровна, жена убитого Сергея Александровича, поражала своей благотворительной экзальтацией и все время пребывала в состоянии религиозно-мистическом. Александра Федоровна в патологическом отношении была еще более резко выраженным типом. Она не знала дня без болезненных ощущений. «У меня каждый день болит голова. Я чувствую сердце ...» _— пишет она в одном месте. В другом: «...до смерти устаю; сердце болит и расширено»... Или: «... временами чувствую, что больше не могу, и тогда накачиваюсь сердечными кашлями...». «Я we лишена мужества, но только такая горечь на сердце и на душе ...». Сердце расширялось от пустоты, а .в полове теснили1^ однообразно-назойливые мысли. Изнурительное самоуглубление нельзя было ничем рассеять. Мешал двор, условный ритуал, а больше всего она сама. Наступали минуты, когда нервы отказывались служить. И воля угасала, самообладание испарялось; открывался простор для истерики или длительной меланхолии. Александра Федоровна боялась этого перелома. Он ее смущал и угнетал. Она теряла тогда последние силы сопротивления; а ведь окружающая среда таила всегда для нее угрозу и вражду. Чтобы предупредить эти приступы болезненного безволия, она прибегала к искусственному возбуждению. «... Я пришла домой и потом не выдержала — расплакалась, молилась, потом легла и курила, чтобы оправиться» ...

Так часто заканчивался ее день.

Религия, молитва, даже работа приобретали характер наркотического средства. Чтобы забыться, уйти. Куда?

Нервная возбудимость прогрессировала с каждым годом. Впоследствии она стала нескрываемой; о ней буквально чирикали все воробьи под дворцовой крышей. Психическое состояние царицы внушало серьезные опасения. Особенно оно обострилось в связи с аварией императорской яхты «Штандарт», посаженной на мель ее командиром— потом застрелившимся — Чагиным. Во время высадки царской семьи со шлюпки на берег, не разобравшая, в чем дело, береговая охрана открыла ружейный огонь по ней. Императрица испугалась на-смерть и долго после этого случая не могла оправиться. С этого времени здоровье ее начало резко ухудшаться, ^ыли испробованы разнообразные методы лечения, которые, однако, не приносили желательных результатов. Осматривали больную светила медицинской науки, молились о ней «архипастыри церкви», — ничто не помогало. Одиночество пугало, общество раздражало. Для изоляции, для успокоения держали яхту на море, строили специальный дворец в Крыму, помещали царицу за оградой родного замка во Фридберге, близ Наугейма, — все тщетно. Прогулка утомляла, музыка возбуждала. Истерика стала обычным явлением и фактором, ^ставшим влиять на ход государственных дел. Во время войны министр внутренних дел А. Н. Хвостов откровенно рассказывает об истеричности царицы редакторам газет. В Государственной Думе, в обществе впервые приподымается завеса придворной жизни; и из-за нее выглядывает меланхолическая маска Александры Федоровны. 2

Она хотела облегчить Николаю II бремя — и на каждом шагу увеличивала его. Угнетенность духа, подавленное состояние сказывались во всех ее движениях и поступках. Даже советом своим и поддержкой она лишний раз подчеркивала мрачный тон своего умонастроения. Трагедию одиночества она склонна была приписать и Николаю II. «Мне было так грустно, когда я видела твою одинокую фигуру», — пишет она царю. Чтобы резче оттенить свою любовь, приверженность и значение такой прочной связи, она не боялась усилить выражение, характеризующее одиночество. Впрочем, и без того было непосредственное ощущение непосильной тяжести, которую не с кем делить. Кругом притворство, ложь, измена... «Я просто не могу понять, — восклицает Александра Федоровна: — как в такой великой стране случается, что мы никогда не находим подходящих людей! ..». Термин «подходящий» имел в устах ее совершенно особенное значение, не возвеличивающее человека и не определяющее его способностей.

«Всюду лжецы и враги Преображенская клика меня ненавидит...».

«Министры — мерзавцы; хуже, чем Дума .».

«Даже семья (царская фамилия) старается добраться до тебя, когда ты один, когда они знают, что добиваются чего-то неправильного и что я нё одобрю этого ...».

Все злоумышляют против царя. Ни на кого ему положиться нельзя. Только одна она неустанно бдительна и прозорлива. Но разве можно отвратить любую человеческую напасть? Разве можно предвидеть, откуда враг ударит? Для этого «схватило бы никаких сил и - напряжения нравственного. Систему обороны, очевидно, надо как-то упростить. Управлять должна какая-то невидимая сила. Как бы ни изощрять впечатлительность, как бы ни обострять проницательность, разве есть уверенность, что не прорвется вдруг враждебное влияние или не восторжествует злой умысел кого-нибудь из окружающих? Усталый рассудок и больная обнаженная психика призывают на помощь мистику, чудеса, силы потусторонние. Вера уступает место суеверию; раскрывается зловещий смысл всяких заклинаний, заговоров и причитаний. Душа темнеет, воля слабеет, и свобода человеческого духа погибает в плену

С Александрой Федоровной и произошло такое перерождение личности. Трагедия одиночества, мрачный узел страха, сомнений, глухоты душевной придвинули ее «а край бездны. Быть-может, из глубины пропасти повеяло холодом безумия. Она судорожно ухватилась за последнее средство, которое продиктовано было психическим надломом, и отдалась во власть некромантов, религиозных изуверов, ведунов и просто проходимцев. Они все и стали «подходящими» людьми; они-то и могут таинственным способом предвидеть каждую опасность, убрать любой камень с пути. А главное, с ними спокойно, зла и несчастья не произойдет; можно, наконец, испытать чувство внутренней замиренности, прийти в себя и уверенно, без трепета ждать завтрашнего дня. Этих людей она называет не иначе, как «друг». Первый друг, второй друг Нужно только поверить в необъяснимую силу «друга», в правоту его призвания и слепо, беспрекословно исполнять все предначертания благого вестника «божественного промысла». Обязательно слепо, без умствования, безрассудно, ибо стоит лишь начать думать, и опять душа наполнится сомнениями, страхом, опять «ноша» потянет вниз, к бездне, и тесным станет дворец, и люди придавят своей злобой. Слабый человек, без творческого порыва, бескрылый, замкнутый в пустоте—она перегружена была неподвижным умом своим и испытывала облегчение, когда могла разгрузиться, хотя бы ценой суеверия и полумисти-ческих бредней. Эта психологическая реакция перестает быть неожиданной и непонятной. Биограф Александры Федоровны никогда не объяснит «распутного» заката царицы, если не погрузится в тайники ее больной, не совсем обычной души. Элементарность, грубая наивность ее верований, слепота, глупость — все эти признаки бросаются в глаза при критической оценке. Но пусть слепота, пусть глупость! Царица отдалась безрассудно — единственное условие, при котором верование могло принести ей целительное успокоение. Она по натуре совсем не была наивна. И- подход ее к вещам, к историческим явлениям вовсе не был элементарен и глуп. Однако, эта сложность культурно-воспитанной и европейски-цивилизованной немецкой принцессы уживалась с мужицкой хлыстовщиной и вульгарной хмистификацией проходимцев.

«Наш первый Друг (француз Филипп) дал мне этот образ с колокольчиками, чтобы предупреждать меня насчет тех, которые неправедны, и чтобы не дать им приблизиться ко мне. Я его буду чувствовать и таким образом охраню тебя от них» — обнадеживает она царя.

Сразу просто и легко разрешалась проблема одиночества. Стоит лишЬ довериться звону колокольчика, и душа обретает покой. С высоты изысканной европейской культуры, от лунной сонаты Бетховена и немецких романтиков опуститься до уровня первобытного дикаря с его верой в амулеты, наговоры и прочие таинственные силы, ~ таков удел последних царей. Александра Федоровна обречена была ступить на этот путь.

Немного усилий пришлось ей затратить, чтобы вовлечь царя в круг суеверий. Психологическая основа, в сущности, была одна и та же. «Не забудь опять подержать образок в твоей руке и несколько раз причесать волосы Его гребенкой перед заседанием министров» — предупреждает она заботливо. Так мало, в сущности, требуется предосторожности, такой скромный обряд предписан «другом»; почему бы его не выполнить, чтобы выйти невредимым, укрепленным в своей правоте? Слу--чайное совпадение видимой удачи с наговором или употреблением «дружеской» гребенки вырабатывает уверенность в таинственной силе,"и рука «самодержца» торопливо, вынимает амулет всякий раз, как ему приходится осуществлять свою верховную власть. А уж потом созревает пагубная склонность во всем полагаться на тайный промысел, извне направляемый некиим «другом»,, и горе тем фактам, идеям и даже людям, которые вступают в противоречие с тайным влиянием «провидца»