Чтение онлайн

И ему, теперь хотелось еще глубже разобраться в тех своих человеческих взаимоотношениях со своим младшим другом Алексеем Ваямретылом, которые в какой-то момент вот так легко прекратились и надорвались, дали совсем не заметную трещину, как в том большущем океанском, спрятанном в пучине воды айсберге и, отломившийся кусочек так его затем завихрил, закрутил в том безмерном мировом Тихом нашем океане и в нашем Беринговом море, что уже из, образовавшейся глубокой воронки, как он не пытался своими тонкими руками выбарахтатся уже ведь никак и не смог он, с каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой и, даже с каждой прожитой им секундой здесь на Земле, погружаясь в ту невидимую может быть другими бездну холодной тихоокеанской водной ледяной пучины, на те неведомые глубины Тихоокеанских земных одиннадцатикилометровых глубочайших разломов, которые как здешние предвестники и всех земных катастроф, и окружают нашу Камчатскую землю, которые и рождают здесь эту богатую людьми, богатую ископаемыми, богатую рыбой землю и еще рождают её могучие такие исполины четырех, а то и пятикилометровые вулканы, которые и одновременно охраняют нас, и которые зачастую еще так грозно предупреждают нас своими спонтанными теми выбросами о своей той их космической, а вовсе не земной силе и как бы уведомляя нас, о том своём мировом величии здесь на Земле, только своим подземным инфразвуковым гулом и особыми нескончаемым в период извержений их вибрациями, возвещая из своего огненного чрева, что все мы, живя, прежде всего, мы все вместе с землею нашей постоянно горим, и мы в первую очередь вместе с друзьями своими лучшими постоянно в этом тихоокеанском водовороте сгораем, выгораем буквально дотла и, что живя, вся наша жизненная самая высокая та физическая энтропия наша всё равно, с прожитыми нами годами почему-то неуклонно у всех у нас она уменьшается, куда-то как-бы и она неуклонно убывает, может быть, утрачивая ту юную остроту наших ощущений, и даже ту особую ясность нашей мысли.

И, у кого-то, как и у Алексея Ваямретыла истинного и настоящего преданного своему хозяину камчатского олюторского самурая её той жизненной его энтропии хватит только на таких коротких и таких его этих быстротечных двадцать пять лет земной здешней Ветвей-Тиличикской Камчатской только его жизни, а у кого-то, как моя знакомая чукчанка Олелей Айна Ивнатовна что из северного Ачайваяма хватило теперь её уже на все 96 только её лет, прожитых ею лет и она ведь уже давно, и так настойчиво просит своего божественного ворона, своего Божественного-Кутха, сидящего вон рядом на раскидистом одиноком тополе не мене старом, просит его на своих крыльях её унести с этой Камчатской Земли, так как и, слепая давно уже, и дочь давно от горя, и безответной любви у неё здесь в Ачайваяме повесилась, и рядом-то внучка четырнадцатилетняя в таком же как и другие дети в ачайваямском интернате уже подрастает, а еще и пенсии не хватает ей на жизнь для двоих. Юное дитятко-то у неё здесь в селе растет, оно требует и одежки, и пищи, и присмотра, да и внимания, которого она и дать уже не может по немощности своей, да и года уже не те, чтобы за малым ребеночком ходить ей.

А он, их чукотский, их корякский, их намыланский, их олюторский тот сказочный и самый божественный из всех божественных тот, как и она, довольно старый почти трехсотлетний Кутх нисколько не желает повиноваться её таким настойчивым мольбам и её настойчивым просьбам к нему одному, понимая, что её хоть и такая уже довольно низкая жизненная энтропия еще нужна её родной, её любимой и её единственной внучке Альбиночке, которая с каждым деньком растет, которая с каждым прожитым ею днем как-то быстро взрослеет и вот-вот она войдет в тот особый голубиный, в тот здешний речной ачайваямский заячий возраст, или нерпичий возраст, когда из её, также невидимого нам из её плодного яйца, из её теплого дышащего чрева, из её молодой яйцеклетки, из её молодой энтропии вдруг и для всех неожиданно родится, может быть, новый ачайваямский Алексей, новый Алексей Александрович, новый такой маленький, такой пухленький Алексей Александрович Ваямретыл, как и мой внук Степан Васильевич, который родился 23 октября 2012 года далеко отсюда в Липецке.

И я именно теперь уверен, обязательно родится от неё новый истинный и настоящий новый камчатский самурайчик, и внове здесь на полуострове камчатском родится здешняя камчатская жизнь, как и каждую весну, начинается на Земле внове, с каждым днем тогда повышая его внутреннюю ту физическую, может термодинамическую энтропию, и её белое, как этот первозданный ничем незагрязненный снег, молоко им выпитое будет, как та живительная влага и чиста, как те слезы, которые я сейчас и сегодня лью по памяти нашего Алексея Ваямретыла – давно лежащего на воде теперь в виде глыбы прозрачного льда и невероятно чистой этой удивительной только его речной воды – только его нилгикын мымыл.

И теперь я вижу под ним, подо льдом, образовавшемся из той воды, которая легко испарилась, тогда из его тела, объятого пламенем костра и там где-то в глубине плавает, и резвый гольчик, и шустрый неуловимый молодой харитончик, так как Солнышко-то ранней весной весело греет и новая жизнь здесь на полуострове нашем Камчатском, и на нашем любимом Земном круглом шарике зарождается, как и в 123000 случаев это происходит ежедневно, как и ежедневно гаснет столько же звезд на нашем необъятном небосклоне, возвещая всех нас об уходящих с Земли разных людей и еще молодых, и не очень людях…

И, Уголев Александр понимал, что саму эту такую насыщенную камчатскую жизнь никому и никогда не остановить, как и этот его теперешний полет в пространстве из Москвы до Петропавловска-Камчатского и до самых этих береговых тихоокеанских Тиличики, не прервать ему самому и сейчас, так как у самолета есть свой настоящий командир. Сегодня и сейчас он может быть еще на рулежке в Москве, и стоит только сверхмощным мощным турбинам набрать те стабильных десять тысяч оборотов и, выйти их самолету на рулежку и, затем их тех двигателей по воле пилота произвести максимальный форсаж, и уже диспетчер дает разрешение идти вам на взлетную полосу, а завтра – он уже идет здесь в Елизово на снижение и вновь форсаж но уже для быстрого торможения тех же турбин и он здесь на полуострове в Петропавловске-Камчатском, а там и совсем не далеко его теперь такие родные Тиличики, там его родной дом, там его любимая жена Наталия…

К большому сожалении, сегодня он не командир в кабине этого самолета А-310, так же он не командир и в самолете всей нашей, и его Жизни, где может быть сам Господь Бог – где Иисус Христос и, по ведомым, только ему законам и законам задает всем нам свои управляющие команды, которые вся наша Жизнь, как и этот самолет уже послушно их выполняет, нисколько не считаясь ни с мнением самого этого утлого пассажира только нашего лайнера Жизни, ни с его желаниями и даже ни с его особыми верованиями при его земной Жизни здесь в самих Тиличиках, несясь по ней как то крыло чайки несется беспрестанно по этим восходящим воздушным потокам отрывающимся здесь в Тиличиках от пологого берега, только разве разрезая тот воздушный поток острием своих расправленных крыльев, что бы село твоё любимой и древнее затем люди назвали Тиличики именно это крыло чайки…

И вновь, там в его голове и воспоминания, и не только об Алексее Ваямретыле, а и об своих сыновьях Алексее и Василии, жене Наталии, родном брате Иване и любимых внуках своих только, что рожденном Степане и двенадцатилетнем Данииле… и, даже его воспоминания теперешние о предках своих: матери Евфросинии, и брате Борисе, бабке Надежде Изотовне, тетке Арине Ивановне и Екатерине Ивановне, дядьях его Александре Ивановиче и многих-многих с кем давно он здесь на земле и простился, которые давно его здесь на Земле покинули, чтобы вести эту свою беседу с ними всеми уже оттуда, уже из этого безмолвного камчатского его далека-далека.

___

Когда в еще юном теле Дениса Ваямретыла начала здесь на Ветвейваяме пробуждаться настоящая мужская сила и особая его неповторимая стать, а было ему уже лет четырнадцать и его родной дед послал его в село Ачайваям в оленеводческое звено на летовку, к своему другу и наставнику Омрувье Игнатию Павловичу, чтобы тот, обучил за длинное лето, мальца не такому и простому, здешнему пастушьему ремеслу пастуха-оленевода и, чтобы он лучше узнал свой родной такой благодатный камчатский край.

Отправились они пешком со своим родным дедом в дорогу через село Хаилино, но только деду Дениса, да разве еще медведям и здешним росомахам, ведомыми узкими но кем-то до них протоптанными тропинками. Правда, у деда Дениса в его народе была настоящая кличка росомаха, так как своими тундровыми повадками, особым образом жизни, да вероятно и своим волосатым обликом он был похож на этого мудрого и одиноко живущего зверя, всегда находящегося рядом с царем зверей медведем, и в то же время, находясь от него как-бы и поодаль, на определенном и безопасном расстоянии разве, собирая только после того объедки с его здешнего речного обильного краснорыбьего стола.

Когда же наш камчатский умка-медведь, прятал в тундровую подстилку свою изобильную летнюю добычу, чтобы её затем за день, а то и за два пробрал легкий душок, тут как тут появлялась наша одинокая росомаха – «друг» медведя, влекомая тем особым ароматом пищи, и для неё тогда наступал особый дармовой праздничный летний пир настоящего росомашьего обжорства, так как косолапый властелин здешней тундры умка в это время был так увлечен на перекатах ловлей красной рыбы, что в своём рыбачьем азарте он напропалую забывал о всех своих береговых припасах и о возможных жадных до его припрятанной там еды воришек.