Чтение онлайн

Поцеловал я мальчишку. Глядит на меня Авдотья и спрашивает:

– - Ты куда?

– - Пойду куда-нибудь себе хлеба искать да тебе не мешать; живи, говорю, как тебе угодно, твори во всем свою волю.

Села, это, Авдотья на лавку и ни слова не сказала. Надел я шапку и вышел из избы.

И пошел я опять к Ивану Иванычу. Прихожу -- говорю: -- Иван Иваныч, возьми меня к себе.
– - С радостью, говорит.
– - Давайте, говорю, в год рядиться.
– - В год так в год.
– - И заложился я к нему в год, договорились совсем.
– - Ну, говорю, теперь дайте мне три рубля на спрыски и отпустите меня на три дня; погуляю я, отведу душу, а потом приду служить вам верой и правдой.

Получил я от Ивана Иваныча три рубля и отправился прямо в Чередовое. Там, думаю, село большое, трактиров несколько, и водка лучше, и простору больше. Зашагал прямо туда.

Прихожу, думаю: "Товарища бы какого подыскать -- одному гулять не весело". Вхожу в один трактир, там кабатчик дубровский сидит и с ним та девка, к которой меня, было, сперва-наперво сватали в дом. Отец-то, вишь, у ней помер, и она уж открыто стала с кабатчиком гулять, и вот теперь с ним сюда приехала. Сидят, это, вино пьют, рыбу жареную едят. Подошел я к ним.
– - Мир, говорю, честной компании!
– - а они: -- Просим милости!
– - и сажают меня с собой за стол. Я не поломался -- сел; они мне вина -- я выпил. Выпили бутылку, я бутылку заказываю, -- пошло у нас гулянье -- разлюли-малина!

Подвыпили мы, разошелся это я, рассказал про свою судьбу, и стала мне эта девка-то пенять, отчего я ею тогда побрезговал.
– - Что ж у нас хуже, что ли, было бы, говорит; от меня бы ты не ушел.
– - Я спьяна-то покаялся, говорю: -- И сам жалею.
– - Услыхала это она, и сейчас стала меня в работники к себе нанимать.
– - А то как-никак, а без мужика трудно обойтись, -- говорит, и столько наобещала мне, что хошь. Отвернулся это кабатчик от стола, девка повернулась ко мне и ну целовать меня -- в задаток.

Не знаю, сколько мы тут гуляли, только вдруг, гляжу, шасть в трактир моя Авдотья. Подходит и говорит:

– - Поедем домой!
– - Я говорю: не поеду, потому в два места в работники нанялся и в обоих местах задатки получил. Она не отстает, -- поедем да поедем, -- и чуть не силком стащила в сани и повезла домой.

От Чередового до нас-то верст 12 будет. Ну, пока ехали мы, дорогой я заснул, до двора-то проспался маленько, хмель-то вышел из головы. Приехали мы домой, вошли в избу, развязалась баба, гляжу, -- а у ней все лицо опухло, глаза как фонарями налились: видно, плакала шибко.
– - Ты об чем это? спрашиваю.
– - А она как бросится на шею да как заревет: -- Прости ты меня Христа ради, говорит, и сама не знаю, что мне втемяшилось так обходиться-то с тобой! Сперва-то случилось это на работе, а потом в Михайлов день матушка меня разбила; ей бы, говорит, уговаривать меня, а она меня только расстравляет: ты с ним пропадешь, да он тебя замытарит; а тут этот Фильчак подвернулся, сбивал меня в Москву итти: продай, говорит, все да пойдем в Москву, я тебя там торговать обучу. Насилу-то я, говорит, одумалась.

– - Ну, говорю, слава Богу, что одумалась!
– - А сам под собою места не чую от радости.

Ну, помирились мы, и опять пошло у нас все по-хорошему. В люди я никуда не пошел, а собрался, купил кое-какого струментишку сапожного и стал дома работать: кому валенки подошьешь, кому починочку сделаешь, глядишь -- копеечка и копеечка.

– - Ну, прошло время так до святок. На святках случилось приговор нам какой-то составлять, стали подписывать приговор и записывают мою Авдотью, а я-то все еще ни при чем, глядим это мы с бабой. Мужики которые, староста -- все думали -- дело не ладно. Староста и говорит: -- Надо тебе хлопотать к нам приписываться, а то что же это -- как будто непорядки.

– - Примите, говорю, меня к себе в общество, все равно я теперь ваш, припишите по закону.

– - Давай, говорит, четвертной билет -- припишем.

Посоветовался я с Авдотьей, она говорит: -- Четвертной так четвертной, попроси только не сразу деньги брать; сразу-то нам не собраться.

Стал просить я мир, согласились в три срока деньги взять.
– - Ступай, говорит, в волостную, спроси, с чего дела начинать.

Пошел я в волостную; там говорят: нужно увольнительный приговор из твоей деревни, откуда родом. Поехал я в Яковлевку, туда, где сроду не был. Приезжаю: так и так, говорю, я числюсь ваш, отпустите меня из своего общества, я в другое припишусь.

Согнали сходку. Стали советоваться; кто кричит: "пусть идет с Богом", а кто кричит: "пусть за отпуск заплатит"; галдели, галдели, порешили с меня десять рублей взять и стали приговор составлять.

Составили приговор, поехали мы со старостой в чередовскую волостную, Яковлевка-то туда принадлежит. Приезжаем, писарь поглядел, поглядел на приговор, -- "Мы, говорит, его сейчас утвердить не можем".

– - Почему?
– - спрашиваем.

– - А потому, нам надо приемный приговор представить, тогда мы увидим и подпишем.

– - А приемного не дают, говорю, оттого, что отпускного нет.

– - Ну, -- говорит, -- это не может быть; ты попроси хорошенько.

Нечего делать, поехал я опять к себе в волость, подхожу к писарю, говорю в чем дело; осердился на меня писарек.
– - Как же мы, говорит, тебе приемный приговор выдадим, когда нет отпускного? Мы на это не имеем праву!

Что тут будешь делать-то? Пошел я в трактир, сижу этак пригорюнившись, подходит ко мне сторож конторский: -- А я, говорит, научу тебя, как горю пособить.

– - Научи, говорю, сделай милость!

– - Дай, говорит, писарю-то пятерочку, дело-то складней пойдет.

Еще пятерочку! Где их набрать? Однако, делать нечего, поехал домой, посоветовался с Авдотьей. Продали мы овец вчетвером, выручили 12 рублей, положил их в карман, поехал опять в волостную.

Выждал случая, сунул писарю пятерку, и пошло у нас дело по-другому. Сейчас мне и приговор подписали и печать приложили. "Погоняй, говорит, теперь в Чередовое, да подходи-то так же, как к нам подходил, дело-то скорей пойдет".

Поехал в Чередовое, дал и тому писарю троячку; обещал и этот не задержать.

Прошло недели две. Бумаги мои к земскому пошли. Вдруг вызывает меня к себе земский. Приезжаю я.
– - Ты, спрашивает, такой-то и такой-то?
– - Я говорю: -- Так точно.
– - Приговора, говорит, об тебе утвердить нельзя: у тебя отец с матерью живы; добудь, говорит, от них подписку, что они тебя отпускают, тогда можно будет их на утверждение подать.

Услыхал я это, у меня индо в горле перехватило: думал, кончается моя канитель, а она тут только начинается -- что будешь делать?

Приезжаю домой, опять советуюсь с Авдотьей, как тут быть -- бросить дело или продолжать? Посоветовались: бросать, думаем, жалко, много в него положено, а дальше продолжать -- очень уж трудно-то, ведь еще не мало станет. Подумали, подумали, решили продолжать.

Пошел я к старосте. Рос у нас жеребенок-третьяк, заложил я его ему за 20 рублей, получил денежки и поехал в Москву у отца с матерью отпуска просить, в чужую деревню приписываться.

Приехал, разыскал их: все они на Хитровом живут, хуже прежнего оборвались, обрюзгли, постарели, просто глядеть жалко на них. Повел я их в трактир, спросил чаю, водки, закуски принес целый ворох: -- ешьте, говорю, отводите животы.
– - Выпили они, поели, черед-чередом, говорю я им, зачем приехал. Как устроился, рассказал. Они ничего мне на это, посидели, посидели, потом мать -- толк отца в бок: -- Пойдем-ка, говорит, я тебе словечко скажу.