Алёнка для опричника
Шрифт:
Оттолкнувшись от стола, Матвей развернулся и с размаху обрушил удар на первого же, кто оказался слишком близко. Потом на второго, но их оказалось слишком много. С криками они накинулись на него, хотели повязать по рукам.
– Ты смотри, какой злобный Захарьинский щенок у нас тут! – отплевываясь грохотал над головами Платон. – Вяжи его, ребята! Выдадим папке по частям!
– А ну-ка хватит! – неожиданно разнеслось над головами. Матвей узнал по голосу главного, рыжего и косматого Григория. Он стоял в косяке распахнутой двери, яростно сверкая своими маленькими, проницательными глазами. Сделав широкий шаг в горницу, он схватил Платона на ворот рубахи, и, надорвав его, оттолкнул в сторону.
– Ты тут еще не за главного, Платон! – рявкнул он, пока тот не очухался. – Хотите из-за сучки передраться – пошли вон отсюда под забор, как кобели. Вам там, а не в войске царёвом место!
Матвей, тяжело дыша, едва сдерживался, чтобы не броситься на Матвея. Его пьяные дружки никого не собирались вязать. Они уже перестали удивляться и снова развеселились, чувствуя, что рыжий Гришка Платона может в узду загнать.
– Матвейка-то наш подрос, ты смотри! – посмеялся кто-то сбоку. – Хер по бороду себе отрастил!
Матвей дёрнул плечом в сторону, ему не хотелось отвечать и вообще их слушать. Он кожей чувствовал тяжелый, уничтожающий взгляд Платона, но сам взгляда не мог оторвать от девушки. В общей потасовке о ней все забыли, она скатилась со стола и забилась под ним, пальцами пытаясь оттереть липкий мёд с лона и бёдер.
– Давай-давай, брат, сходи проветрись, – сказал Платон и, оттерев рожу от крови, оскалился. Пьяные глаза его недобро блеснули, Матвею даже показалось, что он одними губами сказал: “разорву”. В одно мгновение стало понятно – без девушки с золотистыми волосами Матвей никуда отсюда не уйдёт.
– Прибереги для себя свои подсказки, – мрачно сказал он. – Я тебе не позволю…
– Да пошёл ты! Молоко ещё на губах не обсохло, а всё туда же!.. – еще раз сплюнул в сторону Платон, а потом наклонился, схватил девчонку за волосы и вытащил из-под стола. Она закричала, забила маленькими кулачками.
– Ух, лягается, как кобылка. Сейчас мы её под хвост и покроем!
Платон толкнул девчонку животом на стол и тут же пристроился сзади, схватившись за её округлые, белые ягодицы. Матвей бросился вперёд и грудью снёс его, впечатал в деревянный сруб, приложив об него два раза затылком.
– Прекратить, я сказал! Из-за сучки какой-то перегрызутся тут сейчас! – Григорий кинулся следом, вцепившись и в одного и в другого. – Я тебе сказал, ты тут пока что хер собачий, как остальные, а не командир! – зло рявкнул он в лицо Платона, который после ударов головой слегка потерялся. – Тут я решаю! Хочу, дарю, хочу отбираю! Хочу милую, а хочу – на балке повешу! И ты тоже! – теперь уже он к Матвею повернулся. – Давай, пошел вон отсюда, щенок, раз пасть закрытой держать не можешь, – он схватил Матвея за грудки и с силой толкнул его в низкую дверную притолоку. Но тот схватился за косяк, удержав равновесие и упрямо развернулся назад, уперевшись взглядом в главного.
Оглушенный Платон мотал головой и, пока он ничего не мог сказать, главный схватил девчонку за волосы и швырнул её прямо в Матвея.
– Забирай сучку свою и иди остынь! – рявкнул он и вытолкал их обоих за дверь. – Попроси, может, она тебя согреет за такие-то труды.
3
Перепуганная Алёнка не смогла понять, что случилось. Только почувствовала обжигающий холод, когда они с молодым опричником вывалились на улицу. Ледяной снег как будто острыми зубами обхватил босые ноги. После душной, наполненной чадом, вонью и жаром комнаты, на улице оказалось слишком много воздуха. Алёна пыталась вдохнуть, но от ужаса получалось только всхлипывать. Голова закружилась, сил стоять не было, и она рухнула на колени, зачерпнула снега в ладони и начала растирать кожу, лишь бы смыть, уничтожить ощущение чужих мерзких пальцев. На руках, на груди, на бёдрах, и там, где её еще никто не касался. Снег обжигал кожу так, что она ничего не чувствовала, но внутреннее чувство мерзости невозможно было унять. Рыдая, она пыталась стереть с себя следы мужских пальцев, как вдруг на неё сверху что-то накинули. Как будто мешок! Снова её хотят куда-то увезти?! Она испуганно вскрикнула, попытавшись скинуть с себя материю, но сильные руки обхватили её и не позволили.
– Дура! – сказал над ухом тот, кого все остальные называли Матвеем. Тот, кто единственный попытался её защитить. – Замёрзнуть насмерть хочешь, раз копаешься в снегу?!
Матвей провёл рукой по её спине. Алёна вздрогнула, почувствовав ладонь на ягодицах, и удивлённо охнула, когда он подхватил её под колени и поднял на руки, так легко, будто она была совсем ребёнком. Острые белые коленки мелькнули перед глазами, но Матвей, прежде чем уйти со двора опричников, поудобнее перехватил Алёнку на руках, накинув на девичьи ножки край черного кафтала. Сам он остался в простой льняной рубашке, ворот которой трепал крепкий, зимний ветер. В темноте наступившей ночи Матвея было почти не видно. Алёна смогла разглядеть только упрямую, прямую линию челюсти и аккуратную, тёмную бороду. Этой самой бородой он коснулся её кожи, когда пытался… Пытался защитить, но быстрее этой мысли в голове промелькнуло воспоминание, как он прижался губами к её груди. Случайно, конечно. Но… Алёнка заёрзала на его руках, чувствуя, как даже ночью под одним лишь мужским кафтаном ей становится жарко. Она закрыла глаза от стыда и совсем забыла спросить, куда он её несёт. Может, в первую же канаву и выбросит.
Но Матвей упрямо шел вперед по занесённой дороге. Алёна его почти не видела в темноте, только слышала тяжелое и частое дыхание и чувствовала, как он сильнее сжимает руку на её бедре, чтобы не уронить. Ветер бил им прямо в лицо, взвивая с сугробов белые снежинки, они оседали на её лице и его тёмной бороде. Пальцы ног и всё, что было ниже его рук, замёрзло настолько, что она уже ничего не чувствовала. Только старалась сжиматься в комочек, чтобы занимать как можно меньше места и, закрывая глаза, каждый раз думала, что умирает и больше никогда не очнётся. Но потом глаза всё-таки открывались, и она всё ещё была жива, а Матвей всё так же крепко держал её на руках, лишь изредка останавливаясь, чтобы прижать к себе сильнее. Он прошел уже несколько заборов и канав, и нигде не попытался из замерзающей, дрожащей девушки избавиться. Их почти совсем замело, борода Матвея стала белая от снега, будто седая, Алёнка перестала даже его руки чувствовать, когда он, наконец, подошел к какому-то высокому забору.
Вот и всё… Тут он её и оставит, выбившись из сил. Но она настолько замёрзла, что даже заплакать от осознания своего страшного конца не могла. Только прикрыла глаза, сильнее сжимая в кулачки его замёрзшую, вставшую колом рубаху. А Матвей меж тем её не бросил. Он оглушительно громко саданул сапогом в деревянную калитку. А потом еще раз, и еще. Тут же раздался собачий лай, а за ним – мужской голос.
– Это ктой-то по ночам шарится? Иди отсюда, бандюга!
– Открывай дверь, Тихон, чтоб тебя холера подобрала! Быстро!
Звонко лязгнул засов. Дверь быстро отворилась, и Матвей вошел во двор. Большая собака на цепи его как будто признала и тут же замолчала, вернувшись в будку. Двор был небольшой и вычищенный от наваленного снега, Матвей мог бы преодолеть его в пять быстрых шагов, но устал, и шел по дорожке к крыльцу медленно под причитания старого конюха Тихона, который держал светильник в высоко над головой. Он качался на ветру, высвечивая поочередно то заострившееся, сердитое лицо Матвея, то испуганное личико Алёнки.
– Ох ты ж, царица небесная, батюшка Матвей Захарыч! Да где же вы вечерили то, мы уж и не думали вас дождаться! Да и где ж шуба то, батюшка? И шапка то, шапка, пропала! Ох, батюшка, Матвей Захарыч, нето какие лихие люди напали, а?..
– Да помолчи ты, – устало бросил конюху через плечо Матвей и, с трудом пригнувшись, вошел в тёплую, пахнущую сеном и обувью, светлицу. Тут он уселся на скамью прямо с Алёной. До неё звуки доносились как будто через гул ветра. Руки, ноги и плечи ужасно кололо, сил ни на что не хватало. Казалось, она примёрзла к груди своего случайного спасителя, и больше никогда не сможет от него оторваться.