Чтение онлайн

— Закусывай — и айда! — напомнила Аленка. — Какого дьявола брови хмуришь?

Нет, Аленка! Не будет по-твоему, дорогая! Святой закон тайги разбередил мою душу, и я не хочу быть распоследним подлецом. Этот сухарь и кусочек тайменя в трудную минуту пригодятся другому. Пусть тот человек никогда не узнает моего имени. Неважно, кому он скажет спасибо, Главное другое: он еще больше полюбит жизнь и хороших людей на земле. А я, Аленка, сбегаю вон на ту прогалину, нарежу пучок, сдеру с них крепкую рубашку и за милую душу утолю голод. Ты же сама рассказывала, как вам однажды трое суток пришлось нажимать на свежие дудки — и ничего! А я разве из другого теста?

Сухарь и кусочек тайменя я отодвинул на край грубосколоченного стола и, стараясь придать голосу бодрости, предложил Аленке:

— Пойдем нарежем пучок.

Она крепко пожала мне руку и не то с укором, не то с болью за других проговорила:

— Закон в тайге родился давным-давно. Люди тогда о коммунизме никакого представления не имели. Лекций им о дружбе, равенстве и братстве не читали, плакатов, призывающих человека не быть свиньей, на каждом шагу не вывешивали…

Аленка, ты права. Спасибо! Твой урок мне здорово пригодится. Схлестнусь где-нибудь с чистоплюями и постараюсь прижать их к стенке законом тайги. Твое имя в этой схватке я непременно назову. А свое… Свое в таких случаях лучше «опустить». А то ведь эти сверчки зубы скалить начнут и пальцем в «идейного» тыкать. Я в таких случаях страшно лютым становлюсь. Долго ли до греха? Врежешь по шее цинику — и, как пить дать, угодишь на кончик пера фельетонисту Нюхачевскому или Черноглядскому. А там общественность начнет выражать свое мнение, в товарищеском суде «дело» разбирать станут… Короче, такое раздуют кадило — дымом захлебнешься!

Вечерняя заря над тайгой догорала медленно, красиво. Ее бледно-розовое зарево постепенно сливалось с голубизной неба и становилось похожим на уснувшее море. Я за обе щеки уплетал сочные дудки. На сердце у меня было легко и радостно. Аленка тоже чему-то улыбалась. Я мельком взглянул на нее и поразился голубизне ее глаз. Они у Аленки были такие чистые и манящие, что я невольно отвернулся и, стараясь отогнать гаденькую мыслишку, неожиданно родившуюся в голове, начал думать о себе как о растиньяке. И делал я это не напрасно, с определенным умыслом, чтобы самому себе показаться противным. А то ведь с нами, мужиками, всякое случается.

Говоруха сделала две петли на равнине, и снова отлогие песчаные берега поплыли нам навстречу. Аленка, приглядываясь к темнеющему небу, забеспокоилась:

— До Лены полчаса ходу осталось. Пора причаливать к берегу и запастись бакенами.

— Бакенами?

— Смоляными.

— Я тебя не понимаю.

— Чудак! На Лене сейчас корабли один за другим снуют. Без огней на плоту — мигом под винтами очутимся! А тебе еще очерк писать…

Шутка с очерком разбередила мое желание во что бы то ни стало узнать о первом кладе Аленки. Я решил потолковать с нею после того, как мы погрузим на плот сосновые коряги, подобранные на берегу, но, не знаю почему, быстро забыл о своем намерении и теперь ничуть об этом не жалею.

Плот все ближе и ближе подходил к Лене. Я бы, конечно, проморгал заветную минуту, но Аленка ничего не прозевает. Она, заметив впереди белую дрожащую завесу, запела счастливым голосом:

— Там, где речка, речка Бирюса…

— Да какая Бирюса! — заметил я Аленке, когда Говоруха осталась позади и мы стремительно полетели вниз по широкой реке, одетой густым туманом. — Мы уже, пожалуй, по Лене мчимся.

Аленка, оборвав песню, посоветовала зажигать бакены. Кусок сухой бересты я сунул под смолистую корягу и чиркнул спичкой. Розовый язычок, медленно растекаясь, окрасил корягу оранжевым цветом.

— Зажигай второй!

Густые волны тумана над рекой редели и скатывались к берегам. Пологие берега Лены мне казались одетыми сугробами мягкого снега. Черная, как вороненая сталь, река — бесконечной дорогой.

На небе вспыхнули звезды. Из-за сопок показалась кровавого цвета луна и, покачиваясь над сонной тайгой, расстелила на воде светлые дорожки. Где-то далеко послышался рыдающий гудок.

Аленка обрадовалась:

— Готовь быстрее факелы! Впереди — танкер.

Я топориком отсек корни на коряге. Рыдающий гудок раздался снова, на этот раз громче и ближе.

— Честное комсомольское, нам везет! Они нас быстро заметят. Случай чего — пали вверх из дробовика!

Аленка давала мне советы, наставления… Я от волнения плохо разбирал ее слова и жил только одним: быстрее распрощаться с плотом и ощутить под ногами устойчивую палубу.

Встречу с танкером долго ожидать не пришлось. Он выплыл откуда-то из-за темной стены сосен. Мощный луч прожектора, распарывая седую дымку над водой, заплясал на тусклых волнах.

— Факелы!.. Факелы!..

Две пылающие головешки Аленка взяла в руки и засемафорила танкеру. Вахтенный в ходовой рубке отозвался тремя гудками.

— Заметили! — закричала Аленка. — Нас заметили!

Короткие гудки повторились еще раз, потом нас ослепил прожектор, и мы, налегая на весла, круто взяли вправо.

Только бы конец не прозевать! — забеспокоилась Аленка. — Гляди в оба!

— Э-э-э-й! — послышалось с танкера. — Ло-ви-и-и!

Веревку с плетеной «грушей», шлепнувшуюся на плот, я проморгал. Но Аленка не прозевала. Она быстро подхватила ее, зачалила под бревно на носу плота и с досадой прошипела:

— Ш-ш-ля-па!..

— Бакены гаси! — закричал тот же басовитый голос. — Бакены, так твою…

Аленка ногой столкнула в воду чадящие коряги и, не выпуская из рук конец, крикнула:

— Выбирай слабину!

Я двумя руками схватился за веревку и почувствовал, как наш плот ходко приближается к еле ползущему танкеру.

— Держи трап! — прокричали сверху. — Носит тут всяких!

— При подъеме ногами упирайся в борт, — предупредила Аленка.

— Вы там живые? Шавялись!

Первой на танкер поднималась Аленка. Снизу мне было видно, как она, упираясь в борт ногами, ловко перебирала руками веревочный трап. Я подумал, что подъем — дело пустяковое, и мысленно упрекнул свою наставницу за стремление все время поучать меня, но вскоре убедился в обратном. Когда настал мой черед, я лбом «поцеловал» стальной борт корабля и, раскачиваясь, повис на трапе. На палубе кто-то прокричал:

— Дяржись, баба!

Я крепче схватился за веревочную лестницу и полетел вверх.

— Братцы, да он мужик! — раздался хохот, когда я мешком перевалился через леер. — И с ружьею! Не вздумай стрелять, паря!

Простуженный бас потребовал прекратить «хаханьки» и, едва я успел подняться на ноги, приказал:

— Сдайте дробовик! Предъявите документы!

— Я вам по-русски говорю, — раздался за моей спиной голос Аленки. — Мы действительно…

— Разговорчики!

Я вспомнил, что мои документы остались в костюме, который по совету Тимофея Елисеевича пришлось сменить на робу, чертыхнулся.

— Выходит, и ты беспаспортный? — уточнил человек, обладающий басом, и снял с моей головы кепку. — Братцы, да он стриженый! Откуда драпанул, подлюка?

— Товарищи! — взмолилась Аленка. — Честное комсомольское…

— В трюм! Этих «геологов» теперь по всей тайге ищут!

— Вы за кого нас принимаете? — загорячился я, вспомнив, что партбилет хранится у меня в кармашке нательной рубахи. — Аленка вам правду говорит.

— Заткнись! Вот как врежу по шее — темнить перестанешь!

— Попробуй!