Чтение онлайн

Справа, на небольшом столике, я заметила глиняный кувшин и такой же стакан. Меня мучила жажда, но я все еще оставалась в облике волчицы. Не могла просто подойти к столу и попить. Раны на лапах саднили, и мне хотелось скулить от боли. Я осторожно начала вылизывать их, надеясь, что это поможет. Но они заныли только сильнее, и слезы вновь навернулись на глаза.

Тишина, наступившая после оглушительного хлопка двери, была жуткой и давящей. Она обрушилась на меня материальной тяжестью, пригвоздив к полу. Я не могла сдвинуться с места, вслушиваясь в стук собственного сердца — гулкий, учащенный. В единственный звук в этой немой черной пустоте.

Боль была моей спутницей. Она пульсировала в поврежденной лапе, не давала дышать полной грудью, жгла шею под грубым ошейником. На меня накатила тоска, такая сильная, что захотелось выть.

Маршал, человек, которого я посчитала своим союзником, оказался вовсе не тем, кем я хотела его видеть. Он предал меня, и я не могла понять почему. Лучше бы он остался моим врагом, чем стал истинной парой!

Сердце разрывалось от боли и разочарования, но все мои мысли занимало только одно — жажда. Взгляд снова и снова возвращался к кувшину на столе. Собрав всю свою волю, я с трудом поднялась. Лапы подкашивались, голова кружилась. Уперлась мордой в столешницу — кувшин был тяжелым. Попыталась подтолкнуть его носом, но он лишь ударился о стакан, и этот звук показался оглушительно громким в гробовой тишине.

Отчаяние снова охватило меня. Я была зверем. Без рук. Без возможности просто взять и налить воды. Горечь унижения обожгла сильнее ран. Я опустила голову на стол, сдерживая новый приступ жалобного скулежа. И тогда снаружи, из-за толстой двери, донесся голос. Тихий, ровный, без единой эмоции. Голос Лаврентия.

— Вода пригодна для питья. Советую утолить жажду. Силы тебе понадобятся.

От его слов стало еще страшнее. Он видел меня, видел то, как я страдала, слышал мои жалкие попытки. Эта комната не была изолирована. Я находилась под наблюдением.

Мысль о том, что за мной следят ледяные, безжалостные глаза, заставила содрогнуться всем телом. Но жажда была сильнее страха.

С новым усилием я уперлась лапами в стол, приподнялась и толкнула носом кувшин. Он накренился, и из его горлышка выплеснулась жидкость, наполнив стакан наполовину. Я жадно прильнула к нему, лакая воду. Она была теплой, с явным привкусом глины, но казалась нектаром. Вылакала все до последней капли и снова опустилась на пол, тяжело дыша.

Силы покинули меня окончательно. Я еле доползла до дальнего угла, свернулась клубком на холодных досках и закрыла глаза, пытаясь хоть как-то согреться. Из туалета тянуло пронизывающим холодом.

Где-то наверху, за пределами этой комнаты скрипнула половица. Они были там. Они ждали.

Тоска и ужас снова сжали сердце в ледяных тисках. Этот дом, эти братья… Маршал… Предательство разрасталось в душе свежей раной. Я осталась совсем одна в царстве тьмы, и мое единственное преимущество — моя сила, моя форма — оказалось здесь бесполезным.

Тихий, прерывистый вой наконец вырвался из моей груди. Это был звук полной капитуляции. Я знала, что они слышат его. И им это нравится.

Вой, подавленный новым приступом страха, застрял поперек горла. Казалось, сами стены впитали этот звук и теперь хранили его в своей древесной плоти, как постыдную тайну. Я затаила дыхание, вжимаясь в пол, стараясь стать еще меньше, слиться с ним.

Тишина снаружи была звенящей, натянутой, как струна. Братья точно все слышали. И теперь ждали следующего шага. Моя шкура холодела под пристальным невидимым взглядом Лаврентия.

Он наблюдал. За всем наблюдал.

Почти сразу половицы заскрипели под ровными, размеренными шагами. Они приближались к моей двери.

Сердце отчаянно заколотилось в груди, предчувствуя грозящую опасность…

Шаги остановились прямо за дверью. Последовала пауза, долгая и мучительная. Затем раздался глухой стук — не в дверь, а во что-то деревянное, массивное, что стояло снаружи.

— Условия твоего содержания таковы… — прозвучал голос Лаврентия. Ровный, вежливый, ледяной. — Еда будет подаваться два раза в сутки. Утром и вечером. Воду ты уже нашла. Пользуйся ею экономно — следующую порцию ты получишь лишь завтра. Вода на изнанке мира — редкость и большая ценность. Мы даем ее тебе только потому, что ты нужна нам живой и относительно здоровой. Без воды подохнешь от обезвоживания. Так же, как и без еды — от голода…

Я не шевелилась.

— Туалетом можешь пользоваться по необходимости, — продолжил Зурской старший, и его тон приобрел почти издевательски уточняющие нотки. — В твоем нынешнем облике это, полагаю, не составит труда. Уборную тебе придется содержать в чистоте самостоятельно. Инвентарь там есть.

Внутри все сжалось от унижения. Он говорил со мной как с животным. Потому что я и являлась им в его глазах.

— Выходить из этого дома без сопровождения строго запрещено, — внезапно в голосе Лаврентия зазвенела сталь. — Помни слова моего брата. Снаружи — изнанка. Твари чуют свежую кровь и плоть. Особенно податливую, чистую, сладкую… как у тебя, — он сделал многозначительную паузу. — Твои прогулки ограничиваются домом. Для твоей же безопасности. Но пока мы не договоримся, ты будешь сидеть в этой комнате…

Лаврентий лгал или что-то недоговаривал. Я чувствовала это каждой клеткой своего существа. Речь шла не просто о безопасности. Вурдалаки следовали своему плану. Тщательно продуманному и выверенному.

За дверью послышался легкий скрежет, словно по ее поверхности провели чем-то металлическим. Затем — тихий, влажный хруст. На мгновение в щели под ней появился тусклый оранжевый свет. Запахло едким, обжигающим дымом и чем-то тошнотворно-сладковатым, что заставило мой желудок скрутиться жгутом.

— Не пытайся снять ошейник… — голос Зурского отчетливо раздался у дверного люка. — Это не просто украшение. Это твой идентификатор и… метка принадлежности нам. Попытка снять его будет расценена как побег. Последствия тебе не понравятся.

В том, что он говорил, не было прямой угрозы — лишь холодная констатация факта, от которой в жилах стыла кровь. Послышался лязг металла — люк захлопнулся. Шаги удалились так же плавно, как и появились. Их звук стих в глубине коридора.

Я осталась одна во тьме. Слова Лаврентия повисли в воздухе, оставив жгучий след в моем подсознании. Два раза в сутки. Не выходить. Ошейник не снимать. Это были не правила. Это были границы моей новой, крошечной вселенной. Моей тюрьмы.

Тишина в маленькой комнате казалась оглушительной. Она давила на уши, словно вакуум. Лишь прерывистые, хриплое дыхание и поскуливание, которое я не могла сдержать, нарушали ее.

Я лежала, уткнувшись мордой в половицы, и чувствовала, как боль от ран пульсирует в такт бешеному стуку сердца. Каждый вздох отдавался жжением в боку, которым я ударилась при падении.

Братья…

Они были воплощением какого-то древнего, нечеловеческого зла, и я, сама того не ожидая, очутилась прямо в его центре.