Чтение онлайн

Мерима проснулась, когда первые лучи солнца пробились через реку и рассеяли ночной туман. На мгновение она выглядела озадаченной, но затем ее лицо прояснилось, она улыбнулась и произнесла утреннее приветствие тукумари:

– Мануйда (пусть этот день принесет счастье), о, Бородатый.

– И тебе того же, Мануэйда, – ответил я.

Вытащив каноэ на берег, я вскоре развел костер, и выражение удивления и восторга Меримы, когда я высек огонь с помощью кремня и стали, было таким же большим, как и у людей-обезьян, когда они впервые стали свидетелями кажущегося чуда.

Но она не хотела, чтобы я готовил еду. Это была ее работа, настаивала она, работа женщины, а не великого вождя, и, добавила она, я действительно был могущественным вождем, потому что разве я не один спас ее от Мьянко? Разве я не вызвал гром с неба, чтобы уничтожить и напугать их? И разве у меня не было короны вождя из пурпурных перьев?

Она была веселой и беззаботной, как ребенок, и я удивлялся, что она смогла так быстро оправиться от недавнего тяжелого опыта и тяжелой утраты. Но индейцы, как вы, несомненно, знаете, относятся к своим горестям и неприятностям легкомысленно и не делают свою жизнь несчастной, думая о прошлом, как это делают белые люди; и у них тоже очень разумная привычка. Пока она возилась у костра, я достал самый большой кусок ткани из коры, который у меня был, и, хорошенько выстирав его, повесил сушиться на солнце, так как собирался попросить Мериму использовать его для какой-нибудь одежды. Как ни странно, хотя я давно привык видеть индийских женщин обнаженными или почти обнаженными, все же вид Меримы, лишь очень небольшая часть ее прекрасного тела и светлой кожи, прикрытая скудной, похожей на юбку полоской ткани из коры, обеспокоил меня и показался мне нескромным.

Она была очень удивлена, когда я вручил ей кусок ткани и объяснил свои пожелания, но она была готова повиноваться мне во всем и накинула его на плечи с удивительной женской ловкостью. В тот день, когда мы плыли вниз по реке, Мерима много рассказывала мне о своем племени, о своей жизни, о привычках и обычаях петорадиев. Чем больше она рассказывала мне, тем больше я удивлялся тому, что никогда раньше не слышал об этом племени. Но, в конце концов, это было не так уж удивительно, потому что, хотя я был знаком с большей частью страны и многими ее индейскими жителями, я все же знал, что на отдаленных просторах неизведанных джунглей обитают бесчисленные племена, о существовании которых не знали даже другие аборигены. И я понял, что я нахожусь в очень отдаленной части страны. Деревня Метакис, где я впервые перебрался через Ваупону, находилась далеко от побережья и поселений, оттуда я прошел бесчисленные мили дальше вглубь страны, в долину людей-обезьян, и, насколько я знал, сейчас я был еще больше в глубине страны, чем когда я был в долине. Я пытался узнать у Меримы, где обитают Паторадис, но ее знания были очень смутными, и она не имела ни малейшего представления о направлении, в котором ее унесли дикие похитители. Все, что она знала, это то, что ее дом находился в пределах видимости больших заснеженных гор и рядом с рекой, но из того, что она рассказала мне о людях, их привычках и еде, я понял, что они, должно быть, жили на сравнительно большой высоте на одном из больших внутренних плато. Ей, конечно, было очень любопытно узнать обо мне и моем народе, но она была совершенно неспособна понять идею какой-либо другой расы людей, кроме индейцев, или какой-либо другой земли, кроме той, к которой она привыкла.

Когда мы остановились в полдень на обед, мне удалось убить кюрасоу, или дикую индейку, и пока Мерима готовил это блюдо, я поискал вокруг и вскоре нашел большое виргинское дерево Седа. Из этого я получил большой лист внутренней коры, похожей на ткань, и, связав его концы прочной веревкой, сделанной из скрученных полос той же коры, я соорудил грубый и готовый, но вполне удобный и удобный гамак, поскольку я не собирался оставлять девочку спать в каноэ или на земле, подвергаясь нападениям муравьев и других насекомых-вредителей, а она наотрез отказалась позволить мне уступить ей свой гамак. Мерима весело рассмеялась над моим импровизированным гамаком, и после нашей трапезы она прошлась вокруг и собрала большой пучок шелковицы, которая в изобилии росла у воды. Весь день она усердно работала, измельчая траву и скручивая волокна в шнур, и к вечеру у нее было несколько мотков прочной, мягкой бечевки, из которых, как она сообщила мне, она планировала сплести настоящий гамак. Но хороший гамак нельзя сделать за один день, и прошло больше недели, прежде чем она, наконец, повесила свой новый гамак между деревьями. Она была очень самостоятельным существом и обладала гораздо большими знаниями о лесных ресурсах и местных ремеслах, чем я, и я часто задавался вопросом, как бы жила любая белая девушка, если бы ее оставили на произвол судьбы в джунглях, где Мерима могла бы жить вполне комфортно, если бы оказалась одна.

Кроме того, постоянно, пока мы дрейфовали на каноэ от рассвета до темноты, я строил планы на ее будущее. Если не будет несчастных случаев или отдаленной возможности столкнуться с враждебно настроенными индейцами, мы в конце концов доберемся до поселений, и на первом же форпосте цивилизации я приму меры, чтобы законно усыновить Мериму как свою дочь. Я понял, что этому могут помешать, если смуглые чиновники увидят ее и бросят на нее алчные взгляды, потому что, в конце концов, она была индианкой, а в сознании туземцев все индейцы – прекрасная добыча. Но были шансы, что первым местом, куда мы доберемся, будет какая-нибудь крошечная деревушка с оборванным босоногим коррехидором 6 или алькальдом 7 , который будет готов сделать все, что угодно, в рамках закона или вне закона, в обмен на один из моих самородков или маленький изумруд. Даже если мы приедем в большой город и у меня будут трудности с юридическими вопросами, у меня было достаточно богатства, чтобы купить любого латиноамериканского чиновника, который когда-либо жил. Более того, там, где было поселение, была бы также церковь и падре, и моим первым шагом было бы крестить Мериму и назначить священника в качестве ее крестного отца, после чего ее статус в общине полностью изменился бы. Мериме, однако, была, конечно, законченной язычницей, и для того, чтобы осуществить мои планы, она должна была обладать некоторыми знаниями о христианской религии и желанием присоединиться к Церкви. Имея это в виду, я решил посвятить свое время ее обучению. Я рассказал ей о своей религии и попытался научить ее английскому языку. Но это было легче сказать, чем сделать. Хотя я мог бы легко говорить и понимать диалект тукумари, все же индийские языки весьма ограничены, и хотя они очень сложны и богаты, все же у них нет эквивалентов для многих наших самых распространенных слов и нет средств выражения многих наших цивилизованных идей и мыслей. Мерима внимательно слушала, деловито работая над запасом кружевной коры, которую она ловко превращала в платье, похожее на обертку, как только она поняла, что я хочу, чтобы она была одета, она захотела мне угодить. Я видел, что она восприняла мои слова как какую-то сказку или легенду. Я изо всех сил старался объяснить ей свои убеждения и произвести на нее впечатление. Она была очень умной молодой женщиной и быстро угадывала, что я имею в виду, и находила слова там, где я терпел неудачу, и вскоре она начала понимать, проявлять настоящий интерес и задавать вопросы. Я должен признаться, что многие из ее вопросов поставили бы в тупик гораздо более продвинутого богослова, чем я, и многие из ее вопросов заставили меня задуматься о том, что никогда раньше не приходило мне в голову. Почему, спросила она, христианский бог превосходит богов паторадиса? Всю свою жизнь ей давали здоровье, пищу, кров, друзей и все, чего она желала. Мог ли мой Бог дать ей что-нибудь еще? Но, как я указал, индейские боги подвели их, когда на них напали мьянко.

– А разве Бог Бородатого никогда не подводит Свой народ? – спросила она. – Неужели у народа моего Бородатого никогда не бывает войн, и их никогда не убивают?

Я покраснел и заколебался, но был вынужден признаться, что христианский бог, по-видимому, позволял Своим почитателям сталкиваться с бедствиями так же часто, как и боги индейцев. Мерима, тем не менее, была вполне готова принять христианство, не потому, что она верила в это или была обращена моими словами, а потому, что чувствовала, что это было мое желание, и поскольку это была моя религия, она должна сделать ее своей. Однако, хотя такой новообращенный может быть не всем, чего может желать строгий церковник, моя цель будет достигнута. Я знал, что она могла понять любые обычные вопросы, которые мог задать ей священник, и у нее было довольно хорошее представление о фундаментальных основах христианства. Позже ее можно будет должным образом проинструктировать. Из всего этого можно было бы предположить, что я глубоко религиозный человек, но это не так. Я не принадлежу ни к какой конкретной секте или церкви, и я твердо верю, что каждый мужчина и женщина имеют право поклоняться любому божеству или божествам, которые он или она предпочитает. Я жил среди многих рас со многими верованиями, и мне кажется, что одна религия ничем не хуже другой, при условии, что человек имеет истинную веру и живет в соответствии с учением этой религии. На самом деле у меня никогда не было никакого терпения с теми введенными в заблуждение индивидуумами или сектами, которые вечно пытаются навязать свои личные убеждения и религии тем, кто с ними не согласен. Что касается меня лично, Мерима могла навсегда остаться язычницей, или, скорее, я бы сказал, она могла навсегда придерживаться верований своего племени. Но я знал, что в католической стране, где Церковь обладает огромной властью и влиянием, было бы выгодно и ей, и мне, чтобы она была христианкой – по крайней мере, внешне. На самом деле я совсем не был уверен, что могу законно усыновить ее, пока она не крестилась.

Как ни трудно было заставить ее понять мои понятия христианства, мне было еще труднее научить ее своему языку. Она очень хотела учиться и проявляла гораздо больший интерес к моим усилиям научить ее английскому языку, чем к моим попыткам обратить ее в свою веру. Но ее язык, губы и голосовые связки, привыкшие издавать только гортанные, своеобразные звуки ее родного диалекта, были плохо приспособлены для произнесения английских слов. Часто ее попытки повторить слово за мной были очень забавными, и мы оба от души смеялись, когда она поджимала губы, морщила лицо и медленно и старательно пыталась произнести какое-то слово, но терпела полную неудачу. Но она была настойчивой малышкой и с энтузиазмом стремилась к успеху, и постепенно, по прошествии нескольких дней, она научилась произносить слова. И, к моему изумлению, когда она овладела звуками, она произнесла слова без малейшего акцента. Она была очень разборчива в этом отношении и не произносила ни слова, которое не могла бы произнести идеально. Это делало ее прогресс довольно медленным, и я предвидел, что пройдет много времени, прежде чем она сможет легко выражать свои мысли или даже полностью понимать английский, поскольку ее чувство звука было настолько развито, малейший оттенок акцента или произношение индийского слова меняет его значение, что небрежно сказанное слово или неправильно произнесенное было совершенно непонятно для нее.

Но если мои попытки обучать Мериму в чем-то мало что дали, все же они помогли скоротать время, и дни пролетели быстро. Сначала я забыл вести свой веревочный календарь, но вскоре исправил это, и на третий день после того, как нашел Мериму, я снова возобновила ежедневное завязывание узлов. Поэтому я знал, что на восемнадцатый день после выхода из туннеля мы наткнулись на первые пороги. Конечно, мы несколько раз проходили через быструю, неспокойную воду, но ничего опасного или трудного не происходило, и каноэ вело себя чудесно. Но теперь впереди тянулась длинная череда пенящихся, заполненных камнями порогов. В одиночку я бы, не колеблясь, смело проплыл через них, но с дополнительным весом и ответственностью за Мериме я очень боялся пытаться сделать это в моем хрупком суденышке. Пришвартовав каноэ у начала порогов, я сошел на берег и вместе с Меримой пошел вниз по течению, изучая стремительную воду, находя камни и размышляя о своих шансах благополучно пройти испытание. Они были не так уж сложны, как пороги в буше, и, к счастью, не было настоящих водопадов. Однако, если бы участок порогов был бы короче, я бы с трудом, но тащил каноэ по берегу, а не рисковал. Но тащить судно более мили через лес было невыполнимой задачей, и Мерима посмеялась над моей нерешительностью, заявив, что опасности нет и что много раз она преодолевала пороги и похуже в одиночку.

Более того, я знал, что она умела плавать, как выдра, потому что регулярно купалась по утрам и чувствовала себя в воде как дома, как и на суше. Поэтому, испытывая некоторые опасения, я все же оттолкнул каноэ от берега в стремительное течение.

Мерима схватил дополнительное весло, которое я ей дал, и, стоя на носу, управлялась с веслом и направляла качающееся, мчащееся судно от зазубренных черных скал со всем непревзойденным мастерством индийского лодочника. Пока она стояла там, ее длинные волосы развевались, покачиваясь и колыхаясь в идеальном ритме в такт диким вращательным движениям хрупкого каноэ, работая веслом сначала с одной стороны, а затем с другой, выкрикивая мне направление или предупреждение, и с ее раскрасневшимся от волнения лицом, я смотрел на нее в восхищении и с мыслью о том, каким она была замечательным образцом совершенной женственности.

Без ее помощи я сомневаюсь, что прошел бы через пороги безопасно. Как бы то ни было, мы ни разу не задели скалу, ни разу не черпнули даже пинту воды и почти в мгновение ока вылетели из последнего порога в спокойную реку за ним.

В течение этого дня и на следующий мы пересекали порог за порогом, и поэтому я знал, что до сих пор мы, должно быть, путешествовали по довольно ровному плато в глубине страны, а теперь спускались по склону к низинам и морю. Это обнадеживало, но я понимал, что впереди у нас еще много миль и много дней пути. Впереди могли быть еще худшие пороги и понижения, но с каждым часом, который мы ускоряли, мы приближались все ближе и ближе к убежищам цивилизованных людей. Кроме того, далеко вверх по этой реке могут быть поселения или даже большие города. Часто мы также проходили мимо устьев других рек, некоторые просто ручьи, другие реки большого размера, что заставляло меня чувствовать уверенность, что русло, по которому мы следовали, было главной рекой или притоком какой-то большой реки. До сих пор мы не встретили индейцев, и это также убедило меня, что мы находимся на большой реке, потому что индейцы редко селятся на таких больших реках, они предпочитают небольшие речушки и ручьи. И все же мы внимательно следили за случайными каноэ, вытащенными на берег, или за признаками дикарей, потому что мы никогда не могли предвидеть, что, обогнув какой-нибудь изгиб или поворот, мы могли внезапно оказаться лицом к лицу с лодкой, полной врагов, или деревней враждебных индейцев. Не раз мы находили безошибочные доказательства присутствия дикарей по соседству.

Однажды мы нашли мертвого оленя, плавающего в заводи, и со сломанным древком стрелы, торчащим из его шеи. В другой раз острые глаза Меримы заметили кусочки измельченной шелковой травы, плавающие в устье небольшого ручья. Дважды мы видели тонкие голубые спирали дыма от индейских лагерей, поднимающиеся над лесом вдалеке, а в другой раз, когда мы проходили мимо полускрытого русла, обозначавшего медленный Итабу или боковой канал, Мерима подняла руку, призывая к тишине, и издалека в джунглях мы слышали визгливый лай собак индейцев. Несмотря на свой недавний опыт общения с мьянко, Мерима, казалось, меньше боялась встречи с индейцами, чем я. Отчасти она испытывала самую приятную и безграничную уверенность в моей способности преодолеть что угодно или одержать победу над любыми дикарями, основанную, конечно, на моем удачном и успешном разгроме мьянко. Но подобное не могло повториться, и я прекрасно понимал, что у меня не будет никаких шансов с моим луком, стрелами и мачете в качестве оружия, если мы встретим враждебных индейцев. Конечно, индейцы, которых мы можем встретить, могут и не быть врагами, поскольку гораздо большее число аборигенов в стране миролюбивы и дружелюбны. Если бы я знал, где мы находимся, мне было бы спокойнее, потому что тогда я бы довольно хорошо знал, какие племена мы, вероятно, повстречаем. Но не было смысла беспокоиться об этом. Пока что судьба, удача или Провидение были со мной, и, будучи в некотором роде фаталистом и верящим в удачу, я был вполне уверен, что мы пройдем наш путь в безопасности.