Чтение онлайн

Ничего не сказала Алка, повернулась и вышла. Дома оделась потеплее, взяла спички, хлеба, встала на лыжи и шагнула в снежную коловерть. Зловеще гудевший лес сразу проглотил ее.

Хватились Алку через два дня после возвращения в село Сергея Хопрова (он переждал пургу на каком-то заброшенном зимовье). Кто-то видел, как она шла на лыжах к лесу. Весь колхоз вышел на поиски. Нашли ее почти замерзшую под большим сугробом, над которым тоненькой струйкой вился пар...

Многое еще рассказывают в Черемшанке про Алку Уралову... А на недоверчивые вопросы отвечают:

– Чего вы удивляетесь! Это Алка Уралова... Недавно она ссадила где-то с лошади старика Теременцева и поскакала по лесу. Жеребца потом еле отходили. А ее и сейчас доктора лечат: о ветки в кровь лицо разорвала. Давно уже не слышно ее песен. А без них и скучно как-то... Но погодите, придет из больницы, опять запоет... Такой уж человек...

Однако Алка все-таки удивила жителей Черемшанки. Она выписалась из больницы под осень, похудевшая, притихшая. Прошел день, два, неделя, другая... Алка по-прежнему работала на овцеферме. Но песен своих не пела.

Чудесен бывает октябрь в Черемшанке, если нет ни ветров, ни дождей. Избытком силы, накопленной за знойное лето, дышит природа. Уставшие травы по утрам долго и тяжело дымятся, где-то по старицам и озерам деловито и властно кричат селезни, созывая в далекий путь своих беспокойных подруг.

Медленно рассеивается утренний туман, наступает ясный, прохладный, спокойный день.

По берегам речушек ярко-красным огнем полыхают трепетные осины, спокойно и величаво горят желтым пламенем сникшие березы. Кажется, море огня устремляется по руслу речки, как по огромному желобу, к зеленой стене соснового леса и вот-вот подожжет его. Но нет, языки пламени бессильно пляшут только на опушках, охватывая лес огненным кольцом, а крайние ели и осины спокойно греют на огне свои ветви.

Всю эту красоту Сергей Хопров увидел как-то неожиданно и поразился. Ведь и прошлой и позапрошлой осенью по этой же дороге, с этих же лугов возил он сено к фермам. Но не замечал тогда вокруг ничего удивительного, как не обращал внимания на Алку. Верно говорит Максим Теременцев: бывает, проживет человек жизнь, да так и не увидит, какая вокруг него красота.

Сергей Хопров, сидя на возу, курил папиросу за папиросой, смотрел на придорожные осины, облитые пламенем. Не покидали его проклятые думы, лезли в голову непрошеные, незваные... Тогда, после объяснения с женой в саду, решил Сергей, что все прошло, кончились его муки. А через несколько дней понял: нет, не кончились.

Пока Алка была в больнице, Сергей ни разу не улыбнулся, ни одного слова не сказал жене. Выздоровела Алка - немножко отошел, повеселел. Только для Любы от веселья мужа не было радости.

– Я ведь человек, Сережа, - не выдержала однажды Люба.
– Хоть бы при мне не показывал... скрывал...

– Глупая ты... Плетешь, не зная что...

– Знаю. Скажи уж прямо: разойдемся, Люба... Детей я к себе возьму, чтоб не мешали вам, - заплакала Люба.

– Глупая ты, - повторил Сергей, бледнея.
– Я ведь сказал: пройдет это...

И тут же подумал, что бессмысленно и нелепо прозвучали его слова. Кого он хочет обмануть? Себя? Жену?

И еще раз не вытерпела Люба, когда начал Сергей возить сено на овцеферму, где работала Алка Уралова.

– Сереженька, хоть пожалел бы меня... Людских пересудов постыдился... Ведь и на молочно-товарную ферму можешь подвозить корма, - как-то покорно, почти с мольбой проговорила Люба.

Чего не сделает с человеком горе! Но Сергей только опустил голову.

– Сюда назначили возить... Что я, виноват?
– и спрятал лицо от остекленевших Любкиных глаз.

Много, очень много невеселых дум бродило в голове у Сергея. И все-таки он наслаждался окружающей его красотой. Заметив высохшее дерево, одиноко торчащее в желтой кипени еще не начавших опадать берез и осин, он ощутил желание подойти и срубить его, чтобы не портило оно грустной картины. Почему-то вспомнилась Любка... Сергей подобрал вожжи, и лошади нехотя перешли на рысь.

Подъехав к овцеферме, Хопров слез с воза, зашел в помещение. Алка Уралова и три женщины о чем-то разговаривали. При виде Сергея все замолчали, а Уралова отвернулась и стала смотреть в окно.

– Привез... сено, - смущенно произнес Хопров.

– Видим, - отозвался кто-то.

– Помогите сметать.

– Пошли, девчата...

Позже всех поднялась Алка. Проходя мимо Хопрова, она опустила голову. Но Сергей все равно увидел на ее лице чуть заметную белую полоску, - точно кто легонько провел по ее щеке мелом, - след бешеной скачки на лошади по лесу.

Сергей Хопров вздохнул и тоже пошел к возу.

Может быть, так ни на что и не решился бы молчаливый Сергей Хопров, который не находил себе места от полыхавшей в нем любви, может быть, и потухла бы она сама собой, как костер, в который никто не захотел подбросить новую охапку хвороста... Да снова запела Алка. Что-то грустное, сожалеющее звучало теперь в ее голосе.

Говорят, пьяные и влюбленные теряют рассудок. Забыл Сергей Хопров, что есть у него жена и дети. Молчаливым осенним вечером, почти не таясь, пришел он на овцеферму. И будто не удивилась Алка его появлению, подняла на него серые, чуть притушенные глаза.

– Выйди на минутку, - тихо попросил Хопров, комкая в руках габардиновую кепку, которую принес почему-то в руках.

Алка накинула на плечи белый вязаный шарфик, потянула вниз концы так, что острыми углами выступили плечи, но с места не двинулась.

– Зачем? Если есть что, говори тут...

Молча стаял у порога Сергей Хопров, молча смотрела на него Алка. Потом поднялась, стремительно вышла из комнаты, остановилась у изгороди кошары, навалилась на нее грудью, стала смотреть в землю, не говоря ни слова. Сергей подошел сзади, несколько раз хлопнул по изгороди фуражкой.

– Я сам... к тебе, - проговорил он, тоже смотря в землю.

– У тебя жена, дети...

– А мне что... Разведусь. Сама просит об этом.

Алка не пошевелилась.

– Ты не сердись, что я не пришел тогда к Касьяновой пади... Тяжело мне...

Оттолкнувшись от изгороди, Алка Уралова медленно направилась обратно. Сергей схватил ее за руку...

– А завтра... буду ждать... Придешь?

– Да, - Алка осторожно высвободила руку и ушла, не оглядываясь...

И ушла, не оглядываясь. А если бы посмотрела назад, увидела на том месте, где только что стоял Сергей, Любу Хопрову.

В чем обвинить Любу? В том ли, что забыла о гордости, тайком следила за мужем, угадав, куда он направился? В том ли, что стояла в темноте, слушая их разговоры, растоптанная, оплеванная, до крови кусала свои губы? Или в том, что любила своего Сергея, своего мужа, отца ее детей, может быть, больше, чем жизнь?