Чтение онлайн

Меня собирались отдать учить на закройщика или сапожника, но мать воспротивилась. Она хотела, чтобы я кончил школу и поступил на медицинский факультет. Она мечтала увидеть меня в халате врача в больнице какого-нибудь богатого квартала Порто-Пренса. Мечта ее была настолько сильна, что, как она говорила, когда зингеровская машинка уже совершенно превратится в металлолом, она пойдет продавать сама себя торговцам, снующим по морским пляжам. Она высказывала это с яростной твердостью в голосе, и порой это слышали даже люди, приходившие к нам. Тем не менее уважения к ней они не теряли, потому что в нашем квартале большинство женщин ради куска хлеба не стыдятся переспать с кем-нибудь за деньги.

Я так доверился отцу Маллигену, что даже рассказал ему, как в мертвые сезоны, когда шитье матери никому не требовалось, она пополняла семейный бюджет, гадая на картах каменщикам, жестянщикам, домашней прислуге, котельщикам, проституткам, ворам и другим обитателям Бычьей Головы, которые целый день чередой тянулись к ней. Она также гадала по руке, разглядывая ладони, чаще всего ненатруженные ввиду безработицы. А еще она умела совершенно преображаться, притворяясь одержимой духом вуду. Она вытягивала лицо, делала его черты жесткими и измененным голосом вещала советы и рекомендации клиентам, которые слушали ее, охваченные благоговейным страхом. А как только они уходили, мать звонко смеялась вместе с нами, но печальные глаза ее всегда застилались слезами.

Раз в год она усаживала всю свою ребятню на грузовичок, раскрашенный яркими красками, и мы ехали в сторону Круа-де-Бука. Там, где дорога делится на две, мы высаживались и шли пешком с добрый десяток километров на ферму Дорелии Дантор. У этой знаменитой мамбо, колдуньи, мы проводили два-три дня, и каждый из нас поочередно подвергался «волшебному омовению»: в воду загодя клали листья апельсинового дерева и цветки жасмина, добавляли миндального молока и тертого миндаля и немножко вина. Дорелия купала нас также в настое из чеснока, лука, чебреца и листьев дерева какао с добавкой маниоковой муки, подсоленного кофе и тростниковой водки. Она заставляла нас проглатывать снадобья и отвары, изготовленные из разных ароматических растений, или же протягивала каждому большой стакан с пальмовым маслом, которое предварительно кипятила вместе со стружками хозяйственного мыла!

Чтобы сделать нашу кровь еще более горькой и отвратить от нее злых духов, она приказала нам однажды съесть тараканов, зажаренных на касторке и приправленных чесноком и мускатным орехом. Такое лечение должно было заставить всякую невзгоду, всякий дурной глаз или неприродную, какую-нибудь напрасно нажитую болезнь заранее отпрянуть от нас с быстротой кролика.

Иногда приходили двое мужчин, хватали кого-нибудь из нас за ноги и несколько секунд раскачивали вниз головой над ритуальным костром. Одновременно под бой барабанов и пение прислужниц колдуньи все присутствовавшие выкрикивали имена Геде-Нибо, генерала Большого Леса, капитана Малулу, хозяина кладбищ Бумбы. Все эти боги были нам знакомы так же хорошо, как муравьи и крысы нашего дома в Бычьей Голове. Церемония в их честь длилась всю ночь. Верховодила Дорелия, одетая во все красное, с жестяной треуголкой или китайской шляпой на голове, с ватой в ушах и ноздрях. Однажды вечером она сорвала с себя все свои наряды и дала лизнуть голое тело языкам пламени. После этого мистического соития на ее гладкой коже не было ни малейшего ожога.

Вот эта последняя деталь из моих признаний побудила отца Маллигена спросить меня насчет моего сексуального опыта. Вкусил ли я уже грех плоти? Я рассказал ему все, что знал. Я жил в среде, где люди не стыдятся своих интимных частей тела и пользуются ими наилучшим образом, то есть и говорят обо всем этом и соответственно поступают с чувством полной свободы. Мальчики и девочки гордятся своими пипочками, когда узнают, что эти вещи служат источником блага для их уравновешенности и здоровья. Каждый очень рано постигает значение месячных у девушек, округлости их ягодиц и грудей, линии поясницы и бедер; у юношей — значение детородного органа и его принадлежностей, эрекции, оргазма и спермы. Такое открытие совершенно не вызывает чувства какой-то виновности, а наоборот, вселяет радостную уверенность в себе представителям обоих полов. Вхождение в мир плотских отношений совершается самым естественным образом, при случайных встречах и после предварительных ласканий в сумеречных закоулках квартала.

Но правда, истинная, хотя и невероятная правда заключалась в том, что я еще ни разу не целовался, вернее — не делал того, что условно называют поцелуем. О половом акте я знал все, что можно было знать. Я застигал парочки, занимающиеся любовью. Это зрелище представлялось мне вполне нормальным и очень красивым, и всякий раз у меня дух перехватывало. Иногда я занимался мастурбацией, один или в группе, не испытывая ни страха, ни отвращения, а, скорее, радуясь. Иногда, как и большинство моих товарищей по играм, я смазывал себе член маслом какао в надежде, что он станет толще и длиннее. Один или два раза — за городом — я пытался совокупиться с козой или телкой, но никакого энтузиазма не выказал. Если не считать этого половинчатого и преждевременного опыта, я еще не совершал ничего настоящего — ни единого подлинного и полновесного акта с девушкой. И если акт любви есть грех, то у меня не было никакой заслуги в том, что я пока не согрешил; если целомудрие есть добродетель, я был целомудрен невольно, а не по умыслу.

Отец Маллиген сказал, что хотя я целыми годами погрязал в язычестве, я не утратил невинности, и это служит свидетельством того, что ростки моего призвания восходят на благодатной почве. Когда Господь хочет облечь высокой миссией какого-нибудь из своих избранников, он часто преднамеренно и долго испытывает его душу и тело в миазмах греха. История церкви изобилует примерами людей, которые прошли длинный путь по болотам, не оставив на себе ни единого пятна. Так случилось и со мной. Теперь мне надо решительно отвернуться от языческих беснований вуду и превратить мою невинность в один из краеугольных камней моей будущей судьбы.

Затем мы поговорили о практических сторонах моего призвания. Я был первоклассником в лицее Песьон и должен был проучиться еще два года в этом светском колледже, прежде чем приступить к богословским занятиям. Силен ли я в латыни? Отец Маллиген взял томик Сенеки и попросил меня перевести отрывок, выбранный наугад. Текст оказался трудным, и в общем я провалился. А ведь я был одним из лучших учеников класса. Меня это крайне смутило. Отец Маллиген закрыл книгу и сказал, что не надо расстраиваться. Ни для кого не секрет, что учащиеся лицея Песьон не блещут знанием латыни и греческого. Преподаватели этого безбожного заведения, наверное, занимаются какими-нибудь другими делишками. Но он готов помочь мне восполнить пробел. Он охотно будет давать мне по три урока латыни в неделю. Больше того: каждый год он проводит жаркие летние месяцы в приюте, устроенном братством Святого Духа в горах. Мне просто надо поехать туда с ним на будущее лето. Тогда я быстро преуспею в латыни, а также буду помогать ему в его церковных делах. Когда я ушел и оказался на улице, радость моя не знала границ. У меня призвание, я призван, вокатус! Гаитянским вечером это латинское словечко просто переполняло меня.

В тот день, о котором теперь пойдет речь, мы все трое сидели на веранде домика, утопающего в зелени, в сотне шагов от часовни Ламарка. Около месяца тому назад мы покинули Порто-Пренс. Отец Маллиген молча курил специальную сигару, помогающую пищеварению. Я помогал Розене провеивать рис к обеду. Старик попросил мать одного из своих учеников подыскать ему прислужницу на каникулы. Ему и нашли Розену Розель.

Ей исполнилось девятнадцать лет, кожа ее по цвету и запаху напоминала гвоздику и корицу. Она кончила школу, и в более благоприятной обстановке ее королевская осанка, красота, способности нашли бы лучшее применение. В то лето все видевшие ее произносили не иначе как медленно и по слогам: о-сле-пи-тель-на! А если вы преподаватель философии в религиозном заведении или будущий монах братства Святого Духа, вам пришлось бы много раз повторять «Аве Мария», чтобы остудить пыл.

— Я думал, пришлют простую хозяюшку в летах, — говорил отец Маллиген, — а нам дали юную львицу. Биологический скандал! Горе тем, кто его хочет подстроить!

Скандал действительно уже незримо присутствовал. Он витал в воздухе днем и ночью под одной крышей с нами. Он дышал одним воздухом с нами, готовил нам пищу, стирал и гладил белье, убирал постели, накрывал на стол, и очень часто Розена-скандал бывала единственной коленопреклоненной прихожанкой в часовне, когда я помогал отцу Маллигену служить утреннюю мессу. И вот сейчас, на веранде, скандал с глазами львицы провеивает рис, подрагивая плечами и грудями над нашими душами, которые бдительно и таинственно оберегаются Спасителем.

— Завтра базарный день, — заметил старик.

— Да, завтра четверг, — откликнулась Розена. — Кто на этот раз пойдет со мной, вы, батюшка, или Ален?

— У Алена задание по латыни. Пойду я, как и в прошлый раз, — повелительным тоном произнес старик.

— Возьмем мула? — предложила Розена.

— Хорошая мысль, Розанчик. Можно будет купить связку бананов с мускусом.

— А может, еще и козленка, — добавила Розена.

— О, будут отменные кусочки на рашпере! — в предвкушении воскликнул старик.