Чтение онлайн

Никита поздоровался. Настоящий оглянулся, попытался что-то сказать, поперхнулся дегустируемым напитком, закашлялся, вскочил и стал колотить себя в грудь. Гайда подобрал ноги от растекающейся из опрокинутой бутыли лужи и давился со смеху. Раскрасневшийся Настоящий схватил со стола пачку журналов и запустил ими в Гайду, тот попытался увернуться, свалился вместе с креслом на спину и завопил. Началась потасовка, в которой по странному стечению обстоятельств больше всего досталось Никите. Его облили с ног до головы сначала колой, а потом водой из графина, его несколько раз уронили на пол, ударили об стену и о край стола, в него кинули и попали подушкой с дивана, мусорным ведром и коробкой с дисками. А после заключения перемирия, его еще заставили наводить порядок и отмывать пол от кока-колы, которая никак не отмывалась.

Больше Никита никогда в Миссионерском отделе не появлялся. Но сейчас ему нужны были именно такие люди. Ровно через неделю, в следующий вторник, им предстояло спасти бедного Егора от расправы проректора, причем сделать это на виду у всей семинарии и Академии. Предложение, от которого они не смогут отказаться.

– Да ё-моё! Да ёлки-палки!!! Это уже совершенно невозможно! – Накинулся на бедного однокурсника Настоящий. – Зачем тебе эта лекция, отец? А? Зачем она тебе прямо сейчас? Зачем ты решил попросить ее именно у нас? Зачем ты здесь, вообще?!! – И Настоящий, сунув парню конспект, вытолкал его за дверь.

– Нам не удастся тут поработать, – рассудительно заметил Гайда. – Нас слишком многие знают, тут всех знают слишком многие. Мы здесь ничего не напишем, нет тишины, нет спокойствия. Наша спальня – просто проходной двор, а в аудитории нам не дадут поговорить, потому что мы будем мешать другим, там только по вечерам пусто… Надо спрятаться куда-нибудь.

– Куда? – уныло спросил Настоящий.

– Хм-м, в бастион Сен-Жерве, думаю.

– А?

– Ну как же! Когда Атосу, Арамису и Портосу нужно было рассказать д’Артаньяну о том, как Ришелье встречался с миледи, они сначала выбрали харчевню «Нечестивец», но там их бесконечно донимали всякие посетители, как нас. Потому они заключили пари, что позавтракают в бастионе Сен-Жерве и продержатся там час, как бы противник не пытался выбить их оттуда. А пока они там завтракали, они все успели обсудить. Нам нужно такое же место. И это место – изолятор!

– Ты болен на голову, Гайда. Там еще неделю назад штабелями лежали гриппующие, я туда не пойду. Хорошо, конечно, прятаться там от послушаний и зачетов, когда дежурит знакомая врачиха, но не сейчас. Там опасно. Бациллы, брат!

С его последними словами в комнату завалилась веселая компания, с намерением устроить состязание по гонкам Формулы-1 на компьютерах. Настоящий завыл и повалился на кровать.

– Господа, господа! – Гайда взобрался на стул, чтобы всех видеть. – Предлагаю пари!

– Пари? Отлично, давай пари. Какое?

– Я говорю, что мы с Настоящим, притворившись больными, ляжем в изолятор, где только что свирепствовал грипп, и продержимся там две недели, причем этим гриппом не заболеем.

– А как здоровье проверять будем?

– Будете приходить каждый день и смотреть, чего проще-то?

– На что спорим?

– Тот, кто проиграет, будет обязан целую неделю ходить в полиэтиленовых бахилах на ногах поверх обуви, как это в больницах делают, и терпеть за это притеснения от дежурных помощников.

– Ха-ха! Здорово!

– Да?

– Да! Договорились, идёт!

Гайда победно воздел руки к небу, повернулся к Настоящему и увидел, как тот крутит пальцем у виска.

На пятом курсе Гайда с Настоящим увлеклись живописью, увлеклись со страстью сумасшедшего и обстоятельностью ученого. Иконописная школа недоумевала, куда подевались все монографии и альбомы репродукций из библиотеки Академии. Сокурсники страдали от назойливых обстоятельных искусствоведческих бесед и бурных восторгов, которыми друзья стремились поделиться с каждым встречным. Проректор был уверен, что над ним издеваются, поскольку перед каждой пятницей он получал прошения Гайды и Настоящего на поездку в Третьяковку или музей им. Пушкина. Не подписывать прошения Траян не мог, так как пятница была свободным днем у пятикурсников, предназначенным для написания диплома, но поверить в то, что два семинариста каждую неделю ездят по музеям, он тоже не мог и однажды проверил их, собственной персоной приехав в Третьяковку. Проректор нашел своих студентов в первом зале картин Серова: Настоящий стоял напротив «Девочки с персиками» и жевал персик, а Гайда убеждал смотрительницу, что его друг – известный молодой художник, ищущий в персике и Серове вдохновения. Отец Траян остановил эту комедию и взял объяснительные, но перед следующей пятницей ему на подпись принесли новые прошения.

На исходе января Гайда с Настоящим поняли, что знают о живописи все, и решили определяться со своими окончательными предпочтениями. Этими предпочтениями оказались Рублев и Ренуар. С Ренуаром все было просто – никто о нем в семинарской среде не знал больше них, они чувствовали себя хозяевами положения и занимались исключительно поучениями и снисходительными советами, как именно нужно смотреть импрессионистов. С Рублевым было сложнее, поскольку все мнили себя знатоками его творчества, прочитав пару статей о его «умозрении в красках». Настоящему и Гайде пришлось серьезно взяться за дело, чтобы показать самоуверенным полуобразованцам всю истинную красоту рублевских икон. Они задумали написать трактат о его «Троице», но никак не могли найти для этого свободного времени и свободной от своих друзей аудитории. Идея с изолятором была очень кстати, как бы не морщился по ее поводу Настоящий…

– Когда у тебя поднимается температура, – Гайда лежал на кровати и разговаривал с потолком, – когда у тебя поднимается температура, нужно читать Екклесиаста. Суета сует особенно актуальна при сорока градусах, но и при тридцати восьми тоже ничего. Настоящий, у тебя какая температура?

– Тридцать семь, – отозвался лениво Настоящий, ему хотелось спать. – У меня всегда тридцать семь.

– Это ужасно слышать, мой друг, ужасно… В тебе действует воспалительный процесс… Он неотвратимо приближает тебя к опытному постижению главного последствия грехопадения. К смерти, друг мой, к смерти. Нужно признать этот печальный факт и начать читать Екклесиаста. Суета сует и всяческая суета. Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он? А, Настоящий? Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться.

– Брат. Дай поспать.

– И нет ничего нового под солнцем!

– Иди в ЦАК.

– И нет памяти о прежнем!

– Лесом, иди в ЦАК лесом.

– Хватит дрыхнуть, послеобеденный сон вреден. Давай работать!

– Эх-х… Так ведь суета сует и всяческая суета.

Они уже шестой день находились в пустом изоляторе, придумывали в покое работу о «Троице» и пытались не заболеть.

– Будет три героя, – сказал Гайда.

– … Почему три? – не сразу отреагировал засыпающий Настоящий.

– Потому что это будет триалог.

– … А почему триалог?

– Потому что три героя, балбес!

– …А-а-а…

Гайда, видя, что коллега по богословскому творчеству, несмотря на все его усилия, засыпает, поднялся с кровати и направился к висевшей на противоположной стене репродукции портрета Жанны Самари. Репродукция была в натуральную величину, они купили ее с месяц назад в музее им. Пушкина, чтобы демонстрировать своим однокурсникам невозможность передачи с помощью репродукции всей свежести письма Ренуара. Кроме того, актриса просто нравилась Настоящему, потому он притащил ее в изолятор и повесил напротив своей кровати.

Гайда встал на тумбочку, отклеил полоски скотча, которыми она крепилась к стене, взял ее в руки, повернулся к другу и крикнул:

– Настоящий!!! – Настоящий подпрыгнул на пружинящем матраце и уставился на Гайду. – Настоящий!!! Не сотвори себе кумира!!! – И с этими словами Гайда резким движением разодрал Жанну Самари надвое сверху донизу.

Настоящий был недвижим. Тогда Гайда начал рвать репродукцию на множество мелких кусочков, кидать себе под ноги и топтать их, выделывая дикие па африканских шаманов. Настоящий стал медленно оглядываться в поисках колюще-режущих предметов. Гайда спрыгнул с тумбочки и стал собирать в кучу обрывки Жанны Самари с выкриками: «На костер ее! На костер ведьму! Мы сожжем ее! Смерть, смерть! Пусть ветер развеет ее прах! Порождение преисподни, иди обратно в ад!» Настоящему попался на глаза утюг. Быстро оценив его достоинства, он схватил его и в порыве священной ярости бросился на вандала с намерением пролить его кровь…