Чтение онлайн

Покинутый влюбленный долго не мог уснуть от одолевающих его мрачных дум. К тому же его очень раздражали революционеры, собравшиеся в доме напротив. Маскируя политическую сходку под гульбу, шумели долго. Утомившись беспокойными соседями, он телефонировал в жандармское управление, которое, произведя облаву, революционеров арестовало, и Уару наконец под утро удалось уснуть.

После полудня над Москвой пронеслась гроза с сильным ливнем и крупным градом. В седьмом часу вечера прошел второй ливень. В Арбатской, Пречистенской, Рогожской и Лефортовской частях, где низины, залило подвальные этажи, во многих местах воду выкачивали паровыми машинами. У Арбатских и Никитских ворот, в Обыденном переулке, у храма Христа Спасителя да на Елоховской улице воды накопилось выше колена. Бесчинством стихии воспользовались извозчики и перевозили публику через улицу, требуя за это рубль.

Развитие трамваев в Москве весьма прискорбным образом отразилось на доходах извозчиков. Особенные невыгоды ощущали от развития трамваев крупные извозопромышленники. Среди них шли толки об образовании специального союза на акционерных началах для продолжения извозного промысла в новых формах. Оптимисты предполагали пустить в обращение по Москве изящные фиакры с рекламой по бортам. Реалисты, убежденные в серьезности прихода электричества, задумались о спешной продаже своего промысла оптимистам.

Городская управа приступила к выработке правил и договоров для разрешения езды на наемных автомобилях и отведению особых автомобильных стоянок на улицах города. Первый договор планировалось заключить с предпринимателем господином Углицким, за которого ходатайствовало Общество потребителей «Взаимная польза». Для начала предприниматель собирался пустить десять четырехместных автомобилей. Автомобили будут стоять в определенных местах города и сдаваться в пользование по шести рублей в час.

Градоначальник, отмечая справедливость требований Общества потребителей «Взаимная польза», признал необходимым назначать ежедневно особые наряды пеших городовых в форменном и статском платьях при околоточных надзирателях, а также велосипедистов от полицейского резерва и рот полиции. Наряды эти обязаны находиться в известных местах (ежедневно разных), образуя заставы, и наблюдать за точным исполнением как ломовыми, так и легковыми извозчиками, а равно и велосипедистами и едущими на автомобилях, всех правил езды по улицам города, не допуская в то же время к езде извозчиков в неопрятной одежде, на неисправных закладках и изнуренных, больных лошадях.

Поздним душистым вечером, которым завершился тот дождливый день, Уар плелся из ресторана домой мокрыми улицами, пропахшими отцветающей жимолостью, и вдруг увидел у витой чугунной ограды особняка привалившегося к ней человека. В сумерках было трудно разобрать – мужчина это или женщина. Вблизи копна спутанных льняных волос показалась знакомой. Кудри разметались по белой рубахе, заправленной в брюки солдатского покроя. Ноги были обуты в кирзовые сапоги явно неподходящего размера.

В то лето, чтобы очистить московские бульвары от нежелательных элементов, городская Управа воспретила прогулки по бульварам «милым, но погибшим созданиям». Уар сначала подумал, что девушка прячется от околоточного, но его сердце вдруг заныло, а потом пустилось вскачь.

– Анастасия?!

Он подхватил и внес в дом свое блудное сокровище.

– Ванну… пожалуйста, ванну… – стонала этуаль. – И еды…

Прислуга, не любившая Анастасию за фантастический рывок «из грязи в князи», жаждала насладиться ее унижением, злорадствовала потрепанному виду самозванки, полагая, что вот сейчас хозяин ее проучит. Но Уар выгнал всех: от кухарки до камердинера – во флигель для челяди, пригрозив, что откажет им от места, если они станут мести языками по Москве.

Царевич извлек возлюбленную из отвратительных тряпок, погрузил ее в ванну с горячей водой, щедро сдобренной розовым маслом, и присел на мраморный бортик, смывая рукой с ее лица летнюю пыль, волновался, не веря, что вновь обрел ее, такую мучительно желанную. Он не мог налюбоваться ею, не мог оторвать он нее своих ледяных рук, мечтал нежно и подробно целовать каждый изгиб ее тела, но, как ни старался сдерживаться, мучившие его дурацкие мужские вопросы срывались с языка.

– Что это за обноски были на вас, сударыня?

– Никакие не обноски, – поводила плечом этуаль. – Это Жильбер украл на берегу реки. Там военные купались.

– Почему вы так голодны? Он что – не кормил вас?

– Кормил, – отвечала этуаль, – но это было давно. У нас же не было денег.

– Почему у вас не было денег? – поражался Уар.

– Ах, ну что же тут непонятного? – недоумевала Анастасия, – потому что брюки улетели.

– Какие брюки?

– Брюки Жильбера, в которых были деньги.

– Позвольте, я не представляю, как ветер может сорвать с человека брюки?! Объясните!

– Да он сам их снял! А они улетели. Там же ветер! – выходила из себя этуаль от мужской непонятливости.

– Кажется, я начинаю понимать, – процедил Уар.

– Ну наконец-то… – облегченно вздохнула Анастасия.

Зачем он задает вопросы? Зачем обрекает ее на муку поиска оправданий? Все предельно ясно и без вопросов, и без этих ужасных, больно ранящих ответов. Ах, если бы можно было заснуть с ней рядом на пахнущей мускусом и резедой перине, сплетя тела, и чтобы утром оказалось, что никакого полета не было и в помине! Что это был дурной сон! Но явь разила его своей необратимой очевидностью. Анастасия недовольно поводила плечами, выскальзывающими из его рук. Бес ревности искушал его, а пламень воображения обрекал на душевные страдания. Он изнывал от любви и не знал, что предпринять: задушить в исступлении чувств или, поддавшись пленительной манкости этой наяды при всей ее бесхитростности, простить и забыть.

– Сударыня, вы, кажется, вознамерились сделаться раздирательницей сердец?

– А мне доносили, сударь, что вы сам – известный куртизан! – рассердилась и перешла на «вы» утомленная допросом Анастасия.

Упрек был несправедлив. Едва ли сама этуаль находила эти сплетни правдивыми. Уар никогда не был волокитой, не разменивался на мимолетные селадонные нежности.

– На что вам Жильбер, сударыня? Он готов вас содержать? Устраивать вам ангажемент? Кстати, в Москве открылся женский клуб для объединения женщин в деле нравственного и умственного усовершенствования и осуществления женского равноправия. Не хотите ли вступить?

– Милый мой, – снисходительно отозвалась Анастасия, – вам не понять! Вы никогда не делали ЭТОГО в небе!

О боги! Что она делает с ним?!

– Вот оно что! Вы ставите ЭТО выше любви?

– Ах, перестань! Это вышло случайно! Я же сбрасывала с себя одежду на Москву. Но, к сожалению, на мне было надето не слишком много. Лето же! Так что в дело рекламы пошло все, вплоть до панталон… А когда мы поднялись повыше, я стала замерзать. Он хотел согреть меня… Ты знаешь, что там наверху ужасно холодно? Почему ты меня не предупредил?

– Мерзавец-аэронавт воспользовался вашей беззащитностью?!

– Да нет же! Жильбер меня не принуждал, но мое тело требовало помощи!

– Но ведь он мог отдать вам свою одежду!

– Да пойми же ты, – сердилась и всплескивала руками по воде этуаль, обдавая царевича ароматными брызгами, – Жильбер именно так и намерен был поступить! Но когда он разделся… Ах, Митя, тебе не понять! Ты мне иногда кажешься глубоким стариком! Тело согревает лучше любой одежды. Он, правда, все-таки заставил меня надеть шлем… А потом, – она мечтательно прикрыла глаза и продолжила: – держась за перила короба, я подняла ногу в арабеске и пронзила ею облако! Жаль, что этого не было уже видно с земли… Жильбер закричал мне: «Вы простудитесь, сударыня!» И я ответила: «Так согрейте меня!» И он согрел, как умел. Это было восхитительно! Это и есть любовь! А не то, что ты себе навоображал…

Оказалось, что «муку поиска оправданий» он себе придумал. Она ничуть не раскаивалась и даже не видела в своем поступке ничего предосудительного. Святая простота! Уар зарычал от злости и беспомощности. Ну что с ней делать? Утопить в ванне? Она же простодушна, как дитя… Другая бы скрыла, насочиняла жалостливую историю о гнусном соблазнителе.

– Но почему вы не вернулись после приземления?

– Да потому что одежду унесло! Мы же были совсем голые и искали уединенное место для посадки, но везде были эти гадкие крестьяне!