Чтение онлайн

Видимо понимая состояние своего шефа, секретарь предложил участливо:

– Может, воды принести?

– Лучше пистолет, – зажав голову руками, отозвался посол. Какое-то время он сидел практически без движения, потом поднял глаза, спросил, едва разжимая губы: – Вы сообщили об этом в Петросовет, в ЧК или хотя бы в милицию?

– Да, конечно! Как только мы убедились, что бандиты укатили на своих пролетках, я лично восстановил телефонный провод и сообщил о происшествии в Смольный.

– Кто принял сообщение?

– Дежурный. Он тут же доложил по инстанции, и вскоре приехали какие-то люди: трое с винтовками, а четвертый с маузером на поясе.

– Следователь?

– Он не представился. Но как мне показалось, это был какой-то чиновник из Петросовета.

Мартин Андерсен ждал толкового рассказа о проведенном розыске по горячим следам, однако секретарь угрюмо молчал, и он вынужден был его поторопить:

– И что? Этот, с маузером на поясе предпринял какие-то меры?

– Не знаю, – понуро опустив голову, ответил секретарь. – Они пробыли здесь минут пятнадцать, не больше, и единственное, в чем меня заверил этот человек, так это в том, что как только из командировки по фронту вернется товарищ Зиновьев, он сразу же доложит ему об этом происшествии.

Ничего себе «происшествие»! Вооруженный налет на посольство, в результате которого похищено одних только бриллиантов и ювелирных изделий более чем на полтора миллиона золотом!

Начиная понимать, что это был не просто рядовой вооруженный налет, коих десятки случается каждую ночь в Петрограде, а ограбление, хорошо подготовленное, по грамотной наводке, а также осознавая, что время упущено и чемоданы с саквояжем уже не вернуть, но главное – начиная осознавать свое бессилие в сложившейся обстановке, послу Норвегии только и оставалось, что принять сердечные капли. Нынешняя Советская Россия, со всеми ее карающими и прочими органами, а также с Красным террором, это не прежняя Русь-матушка, в которой ни о чем подобном даже помыслить невозможно было. И с этим, судя по всему, придется мириться и им – полномочному послу Норвегии, и руководителю Швейцарской миссии в Петрограде, решившему сэкономить казенные деньги на бесплатном проживании в одном из самых престижных домов Петербурга, и самому Карлу Фаберже, который слишком поздно решил бежать из Петрограда. Однако надо было что-то предпринимать, но он только спросил:

– В Швейцарской миссии об этом знают?

– Никак нет.

– Почему?

Секретарь посольства невнятно пожал плечами.

– Ну-у, я посчитал нужным сначала проинформировать вас и только после этого…

– Ладно, в общем-то, ты поступил правильно, – успокоил его Мартин Андерсен. – Без лишних эмоций и лишних сплетен по Петрограду здесь бы не обошлось, а нам сейчас главное – заставить рыть землю весь Петросовет вместе с милицией и Чрезвычайной комиссией. Звони в Смольный и попроси соединить меня с председателем Петросовета.

– А как же господин Одье?

– Я к нему сам поеду. После того, как переговорю с Зиновьевым.

Воспитанный в скандинавском духе, посол Норвегии все еще надеялся в глубине души, что все образуется само собой, налетчики будут найдены и похищенные драгоценности будут возвращены их владельцу – на данный момент этим владельцем являлся он, посол Норвегии в России, однако он глубоко ошибался. Единственное, что он услышал от Зиновьева, так это то, что лично он, а также все члены Петросовета глубоко скорбят о случившемся и не теряют надежды, что похищенные вещи будут найдены. Однако в то же время товарищ Зиновьев вынужден был огорчить господина посла не совсем приятным известием. Судя по всему, следы преступления ведут в какой-то другой город, возможно, даже в ту же Финляндию или в Эстонию, а это уже совершенно другая епархия, и он, Григорий Евсеевич Зиновьев, не в силах чем-либо помочь господину Андерсену.

Известие о том, что он – и без того нищий ювелир – «похудел» еще на более чем полтора миллиона золотых рублей, не считая столового серебра и тех мехов, что были упакованы в чемоданы, Карл Густавович Фаберже узнал уже в Швейцарии, куда перебрался с семьей из Риги. Об этом вещали практически все газеты, точнее говоря, все заголовки кричали о том, что в бывшей столице российской империи, где власть захватили большевики, теперь опасно жить не только добропорядочным горожанам, которые в силу обстоятельств не смогли вырваться из города, охваченного революционным беспределом, но и сотрудникам иностранных посольств, что, естественно, переходит все грани цивилизованного мира. И далее в каждом издании по-своему описывалось то, как было ограблено посольство Норвегии. Оказывается, грабители сносили в поджидавшие их пролетки не все то, что попало под руку, а только наиболее ценные вещи, которые были упакованы в чемоданы, приготовленные к отправке.

«И надо было случиться так, писала одна из газет, что там же, в здании посольства Норвегии, оказались чемоданы руководителя Швейцарской миссии в Петрограде Эдуарда Одье, а также дорожный саквояж и чемоданы известного ювелира Карла Фаберже, которые также были вывезены бандитами».

На вопрос корреспондентов, есть ли надежда, что похищенное будет найдено, а налетчики понесут наказание, председатель Петросовета Григорий Зиновьев заверил, что он лично сделает все возможное, чтобы найти похищенное, а бандитов «поставить к стенке». Что в переводе на европейский язык означает – расстрелять.

Карл Густавович верил и не верил газетам. Он даже не сомневался в том, что в нынешней России, где царит полный беспредел, несовместимый даже с анархией, возможно и не такое, и в то же время его мозг не желал воспринимать тот факт, что подобное случилось именно с ним, с Карлом Фаберже. С ювелиром от Бога, который никогда никого не эксплуатировал и собственными руками сотворил все те необыкновенной красоты изделия, которым радуется человеческий глаз.

Он каждое утро покупал все новые и новые газеты, надеясь найти в них хотя бы крошечную заметку о том, что бандиты пойманы и всё похищенное возвращено послу, однако ничего подобного не было, зато пришло письмо от сына – Евгения, который подтвердил то, что было написано в газетах, и даже более того. Евгений писал, что с теми драгоценностями, которые были отданы на хранение Эдуарду Одье, видимо, придется окончательно распрощаться. Насколько ему известно, похищенное никто не ищет – ни милиция, ни Петроградское ЧК, а когда он обратился с жалобой на их бездействие в Петросовет, там ему сказали, «что в настоящее время в городе слишком напряженная обстановка, почти вся Петроградская милиция и чекисты ушли на фронт, а из тех, кто остался в Питере, каждый человек на счету, и им сейчас не до того, чтобы распылять свои силы на поиски бриллиантов сбежавших из страны богатеев».

А вскоре пришло покаянное письмо и от Эдуарда Одье, в котором руководитель Швейцарской миссии поведал о нюансах ограбления, а также каялся перед Фаберже в том, что не смог уберечь отданные на хранение драгоценности. Это письмо внесло кое-какую ясность в случившееся, и если раньше, встречаясь и разговаривая с русскими эмигрантами, которые уже после него вынуждены были бежать из Петрограда, Карл Густавович всего лишь догадывался о том, что проводники «новой революционной законности» зашли слишком далеко в бывшей российской столице, которая была отдана на откуп всесильному Председателю Петросовета, то теперь, после письма Одье, он уже не сомневался в том, что истинной причиной невероятного по своей наглости бандитского налета на посольство Норвегии был его дорожный саквояж.

От всех этих умозаключений можно было окончательно потерять сон и опустить руки, но он еще верил в то, что справедливость и закон в России восторжествуют, и решил не сдаваться.

Новый, 1919-й год Алексей Максимович Горький встретил в опустошенном Петрограде, в более чем скверном настроении. Во-первых, окончательно разладились отношения с женой, которая с трудом великим, но все-таки прощала его шашни с Варварой Шайкевич, однако не смогла переступить через себя, когда узнала о его связи с красавицей Марией Бенкендорф, урожденной графиней Закревской. А во-вторых, и это было, пожалуй, самым главным, подтвердились его опасения относительно Октябрьской революции, в результате которой к власти пришли большевики с их красным террором, о страшных последствиях которого он пытался докричаться через газету «Новая жизнь». Но это раздражало тех, кто руководил разоренным, утопающим в бандитизме и мародерстве городом, и при молчаливом согласии Ленина, вскоре после того, как Советское правительство переехало в Москву, Зиновьев закрыл газету. Горький был выбит из активной политической жизни, и единственное, что теперь у него оставалось, так это творческая работа, да еще попытки оказать посильную помощь той части российской интеллигенции, которая встретила свержение царизма криками «Ура!» и, использовав которую, пришедшие к власти большевики просто вышвырнули за борт. Будучи членом Петросовета, он часто наведывался в Смольный, пытаясь выбить там продовольственные пайки, одежду и лекарства для цвета совершенно обнищавшей петербургской интеллигенции, звонили из Смольного и ему, но этот звонок, раздавшийся пуржистым февральским днем в доме на Кронверкском проспекте, заставил Горького удивиться и даже уточнить, «не ошиблась ли барышня номером?».

Однако никакой ошибки не было. Звонил Анатолий Васильевич Луначарский, член Реввоенсовета республики, народный комиссар Просвещения, единственный член правительства, оставшийся в Петрограде, тогда как всё правительство, с бумагами и житейским скарбом, перебралось в Москву. Подальше от фронта, подальше от наступающих частей Юденича и от той разрухи, которая не могла присниться даже в самом кошмарном сне.

В свое время их познакомил Ленин, они с симпатией относились друг к другу, однако Горький не смог сразу припомнить, чтобы Луначарский звонил ему домой. Оттого и напрягся невольно.