Чтение онлайн

Чародей тяжело дышал, беззвучно шевеля губами.

Погасла закрепленная между камней лучина. Деян, морщась от боли в спине, встал, разжег ее заново и снова поставил котелок греться над углями.

Днем монотонный рокот ливня заглушал все лесные звуки. Ночью, когда буря улеглась, через волоконные оконца слышно было, как тут и там капает вода, как скрипят деревья. Хижина неплохо держала тепло, но отчего-то стыли пальцы; в капели с крыши чудились шаги.

На лавке сбивчиво дышал чародей.

Еще дважды Деян сумел влить ему в рот по несколько глотков целебной жижи, но никак нельзя было понять, есть ли в том польза и возможно ли вообще удержать жизнь в ослабленном немыслимым колдовством теле.

Измотанный ожиданием, Деян вновь провалился в полудрему и вновь подскочил с криком: теперь примерещилось, как чернобородый хозяин хижины душит спящую женщину.

Деян придвинулся к очагу, отогрел руки, и снова незаметно подкрался сон: безликий чернобородый был весел, блестел начищенный ружейный ствол. Чернобородый ударил прикладом женщину на лавке, хохотнул, нагнувшись к ней: у женщины оказалось круглое лицо Солши Свирки с зияющей раной на месте рта.

– Мрак небесный!

Деян ударил кулаком по стене, разгоняя сонную одурь. За испугом последовало облегчение, за облегчением - стыд. Пусть то был лишь кошмар; и все же он оказался рад - рад!
– увидеть изувеченным одно знакомое лицо, потому как страшился увидеть на его месте другое.

"Господь всемогущий! Вот до чего дошло. До чего я дошел".

Деян прошелся по хижине, сел обратно к очагу, обхватив голову руками. От стен пахло древесной гнилью; запах напоминал об Орыжи - старый дом Химжичей давно пора было перестраивать. Сна больше не было ни в одном глазу, но явь причиняла не меньшие муки.

"Как там все... Эльма. Зачем ты так со мной, за что? Что я сделал, в чем ошибся? Исправить нельзя - так хотя бы понять... Да ерунда это все, морок! Обошлось бы. Храни тебя Господь, Серая. И девчонок, и всех. Пусть Терош за вами присмотрит. Пусть присмотрит..."

– Закрой глаза, Джибанд! Пожалуйста!
– Деян, подойдя, похлопал великана по плечу, но тот, конечно, не отреагировал на просьбу. Деян поборол искушение набросить ему на лицо какую-нибудь тряпку. Джибанд и так "следил" за хижиной невидящим взглядом: завязать ему глаза - значило только еще больше нагнать жути... Оставалась ли у него еще надежда очнуться от забытья?

– Безумие какое-то.

Деян вернулся к очагу, снова подвесил котелок над углями. Много лет - с тех пор, как несмышленым мальчишкой пытался сбежать к большаку, - он не оставался по-настоящему один: всегда где-нибудь рядом - не дома, так на соседском дворе - находился кто-то, с кем можно было перекинуться парой слов, у кого попросить совета, помощи...

– Брехня: ни у кого я ничего не просил, гордость не позволяла. Сами мне все предлагали.
– Деян помешал варево, отгоняя мысль о том, что вряд ли чародей еще может глотать.
– И зачем? Дураку все не впрок.

В памяти было не найти защиты и приюта; говорить вслух с самим собой оказалось еще хуже, чем молчать. Деян понял, что невольно придвинулся ближе к лавке, где лежал чародей. В лесных шумах за бревенчатыми стенами таилась неизвестная опасность, от великана веяло потусторонней жутью - тогда как Голем, несмотря ни на что, был человеком. Единственным живым человеком на много верст вокруг.

Но искра жизни в нем неумолимо угасала. Больше он не стонал и не бредил, едва можно было расслышать его дыхание за плеском капающей с крыши воды и треском углей.

"Сам ведь хотел скорее от него отделаться. И что теперь - передумал? Совсем запутался, увяз... Дурак!"

Деян заскрежетал зубами, меняя остывшие камни у ног чародея на новые. Злость, укоренившаяся глубоко внутри, за гранью разума, не исчезла. Но теперь, оставшись в одиночестве и потеряв, даже в мыслях, родной дом, засыпая с открытыми глазами от усталости, - теперь он со всей ясность видел в чародее человека, такого же, как он сам. И оттого совсем не хотелось, чтобы тот умер тяжелой, бессмысленной смертью в позабытой людьми и Господом хижине в глуши...

Сейчас - когда в ночи срывались с крыши капли воды, и едва возможно было уловить признаки теплящейся рядом жизни - Деян вспоминал о своем недавнем бегстве с отвращением.

Чем дольше тянулась ночь, тем сильнее сжималось вокруг одиночество; чем ближе смерть подступала к чародею - тем сильнее Деяну хотелось ее отвадить. Но в его распоряжении была лишь обрывочная и позабытая наука сумасшедшей старой знахарки да неумелые примеры лечения ее преемницы. А чародея убивала не только телесная слабость, но и зелье: с такой болезнью не сталкивалась даже старая Вильма, и никакого другого лечения от болезней похожих, кроме тепла и простой пищи, он не знал; а даже если б и знал, откуда б он мог взять лекарство?

Деян провел перед приоткрытыми глазами чародея ладонью: тот был без сознания. Пытаться влить жидкость было бессмысленно... Чародей умирал, и ничего нельзя было с этим поделать.

"А что если?.."

Деян замер: взгляд его зацепился за брошенный у очага топор. Лезвие отсвечивало красным.

"Если просто попробовать..." - Деян крепко задумался.

Кенек - будь он неладен!
– рассказывал, как они с братом много лет назад втащили его, уже бесчувственного, к Вильме. Их выгнали, конечно, но они остались подсматривать под окнами и видели, как старуха творила "всякое эдакое". То, что по малолетству казалось помешательством, могло быть и колдовством; Деян колдуном не был - но зато колдуном был сам Голем.

"Хуже все равно ведь не будет".

Решившись, Деян крепко сжал голой ладонью лезвие. Почему-то не хотелось брать нож: старый, помнящий прошлое и тот роковой день топор казался вернее.

Боль была блеклой, словно на крепком морозе.

"Знать бы еще, что дальше".

Он обмазал палец проступившей кровью и вычертил на лбу чародея три ровных полосы - как, по словам Кенека, делала когда-то Вильма. Еще она что-то говорила, но Кенек не слышал, что. И бросила в огонь пучок краснолистого боровника, но боровника тут все равно не было.

– Ты говорил, что не хочешь умирать. Так живи!
– Деян перечеркнул полосы наискось и резко отвернулся, боясь спугнуть чудо.

Но никаким чудом и не пахло. Чародей дышал все так же слабо и неровно; трещали угли. Только закружилась от усталости голова.

– Господи, если слышишь, помоги ему.
– Деян сел к очагу.
– Я ненавижу его. Но он спас нас... Он хороший человек. Наверное.

Никаких других слов на ум не шло.

Деян кое-как замотал платком порезанную ладонь и сжевал без аппетита последний орыжский сухарь. Неудержимо клонило в сон.