Чтение онлайн

В центре дискуссии о пятилетнем плане стоял вопрос о темпах индустриализации страны и тех методах, которые необходимо использовать для ускорения темпов социалистических преобразований.

В ходе дискуссии о пятилетнем плане проблема соотношения телеологии и генетики, границ «коридоров возможного» была поставлена вполне отчетливо.

Среди участников дискуссии, выступавших с позиций необходимости учета генетических факторов, следует выделить прежде всего В.Г. Громана, отстаивавшего комплексный взгляд на хозяйственное развитие и давшего название обсуждаемой оппозиции «телеология» и «генетика» [90] . Он отмечал, что «…когда вы ищете логическую основу “синтеза генетической и телеологической точек зрения”, то вы должны сказать, что самая формулировка цели вытекает из генетического процесса» [91] . Заметим, что это было его последнее появление на страницах журнала «Плановое хозяйство».

На этой же позиции стоял и В.А. Базаров [92] , который указывал: «Телеология и генетика – не конкурирующие между собой антагонисты, а диалектически связанные друг с другом моменты единого органического целого» [93] .

Среди участников дискуссии были и другие оппоненты волюнтаризма, сторонники комплексного подхода, систематического поддержания равновесия: «Проблема заключается в следующем: если в каждый данный момент величина и качество общественной продукции являются определенными данными, то при каком волевом распределении продукта, при каком характере его общественного потребления может быть разрешена поставленная выше задача усиления темпов развития народного хозяйства при условии роста его социалистических элементов?

Отвечая на эти вопросы, мы неминуемо столкнемся с вопросом о пределах такого волевого перераспределения общественной продукции, т. е. с вопросами хозяйственного равновесия во всем объеме этого понятия. Соответственно с этим направление, темп и равновесие – эти три взаимозависимых элемента являются кардинальными проблемами нашей экономики» [94] .

Здесь следует отметить, что сторонникам такого подхода признанные экономистами критерии равновесия, требования отсутствия кризисов в ходе развития представлялись почти неоспоримыми. В качестве подтверждения своей позиции они обращались к политэкономическому, социально-политическому измерению последствий возникающих диспропорций.

Так, одной из ключевых точек этой дискуссии был вопрос о «ножницах цен», о диспаритете цен на сельскохозяйственную и промышленную продукцию. Этот диспаритет позволял, по мнению сторонников «высоких темпов», выкачивать прибавочный продукт из сельхозпроизводителей на нужды индустриализации. Активным сторонником этой позиции, как это хорошо известно, был Е.А. Преображенский [95] . Он и был автором этой концепции, получившей политическую поддержку Льва Троцкого и до поры встречавшей отпор со стороны И.В. Сталина.

При этом ряд специалистов указывал на то, что этот путь ведет к снижению стимулов роста производства в сельском хозяйстве, к повторению ситуации 1923–1924 гг., когда крестьяне сокращали производство. Они отчетливо понимали диалектику сложившейся ситуации. «В известных размерах и до известного времени “ножницы” неизбежны. Этого требуют интересы индустриализации отсталой страны. Однако необходимо иметь в виду, что обусловленные задачей социалистического строительства “ножницы”, вместе с тем, в каждый данный момент затрудняют усиление смычки госпромышленности с сельским хозяйством и, следовательно, соответственно укрепляют позиции капиталистического круга воспроизводства. Это противоречие является проявлением основного противоречия нашей экономики» [96] .

Руководители Госплана СССР также поначалу высказывали трезвые соображения по поводу соотношения телеологии и генетики. В докладной записке Госплана СССР Совету труда и обороны И.Т. Смилга (зам. председателя Госплана в то время) [97] писал: «Хозяйственный план должен строиться с учетом двух основных элементов. Во-первых, план должен учитывать объективные тенденции хозяйственного развития, обеспечить в наибольшей степени влияние на ход экономической жизни со стороны пролетарского государства» [98] . С. Шаров приводит текст И.Т. Смилги, в котором тот предостерегал от «максимализма» плана и достаточно подробно разбирал «сущность телеологического максимализма»: «Телеологическая “военная” концепция плана такова: имеется данная постановка, данные объективные моменты; к этим объективным моментам подходит субъективная воля, имеющая субъективные цели в смысле изменения этих моментов» [99] .

Чем же отвечали оппоненты, выступавшие за предельно высокие темпы экономических преобразований?

При оценке их позиции не следует игнорировать их важные истоки – доминирующий в тот период характер общественно-политических настроений, в результате которых сторонники низких темпов постоянно находились под прессом возможных обвинений в «капитулянтстве» и «буржуазном уклоне». Отражением этого идеологического прессинга является известное выражение С.Г. Струмилина (в тот период зам. председателя Госплана СССР): «…лучше стоять за высокие темпы, чем сидеть за низкие».

Но были и более веские аргументы. «По вопросу о том, насколько быстро может развиваться наша промышленность, шли горячие споры в течение последних лет. Большинство специалистов-инженеров и буржуазных экономистов доказывали, что мы могли быстро расширять производство лишь в так называемый восстановительный период… Все эти доводы обставлялись большой внешней убедительностью, энергично подкреплялись указаниями на многочисленные трудности, стоящие на нашем пути… возражения же и указания на то, что перспективы наши более благоприятны, расценивались как беспочвенное фантазерство.

Нужно отметить, что первая пятилетка, построенная с такого рода притязанием на “реальность”, была составлена еще в 1923 г. и носила название “Ориентировочный перспективный план металлургической промышленности РСФСР на пятилетие, начиная с 1923 по 1927 гг. включительно”. Поскольку это перспективное развитие черной металлургии было построено на базе оценки вероятного развития и роста потребности в металле со стороны всех отраслей промышленности и народного хозяйства, эта пятилетка является, по существу, наброском пятилетнего плана всего народного хозяйства…

И, несомненно, если бы в 1923 г. кто-нибудь взял на себя смелость утверждать, что за 4 года (до 1927 г. включительно) мы сможем увеличить выплавку чугуна в 10 раз, а не в 3,6 раза, как намечали авторы проекта, что мы за этот период почти учетверим, а не удвоим производительность труда, то такого человека, несомненно, назвали беспочвенным фантазером, утопистом, человеком, не имеющим чутья в действительности… Всего полтора года тому назад, перед самым началом 1927/28 хозяйственного года, на этот год намечался рост продукции в размере 16,3 %, а в ноябре этого же года, т. е. когда хозяйственный 1927/28 г. уже начался, рост продукции намечался в 18,1 %. Фактический рост продукции за этот год составил около 24–25 %, превысив в полтора раза рост, намеченный первой пятилеткой» [100] . Приведенная цитата показывает, что сторонники «высоких темпов» опирались и на реальность, на безусловно выдающиеся достижения восстановительного периода, с которого начиналась первая пятилетка.

Но эти успехи привели сторонников «рывка» к радикальным теоретическим выводам: «Таким образом, теория неизбежности затухания кривой в нашем развитии, которая большинством консервативных специалистов и буржуазными и склонными к буржуазной идеологии экономистами выдавалась за непререкаемую истину и преподносилась в качестве об’ективно обоснованной реальности, – эта теория оказалась реакционной легендой, вымыслом, ничего общего с действительностью не имеющим» [101] . Такие теоретические «прорывы» создавали основу для еще более радикальной практики, метафорой которой были слова «Марша энтузиастов»: «Нам нет преград ни в море, ни на суше» [102] .