Чтение онлайн

Глазам Лю Шэня предстал тонкий браслет на запястье князя. Взгляд цзиньши прикипел к украшению, словно китаец узрел венец Яшмового императора.

– Прошу прощения за дерзость... Это ведь «серебро Тринадцатого дракона»? Сей браслет, полагаю, не одинок?

Эрстед перевел вопрос Волмонтовичу. Вместо ответа князь продемонстрировал хозяину второй браслет на левой руке.

– И на щиколотках?

Князь кивнул, поняв вопрос без перевода.

– Вы – великий мастер ци-гун, господин Эр Цэд, – «продвинутый муж» взялся за бутыль. – Теперь я понимаю, отчего вас рекомендовал почтенный наставник Вэй. Полагаю, наш разговор про А Лю Мен не исчерпан.

За окном завыли собаки.

Гавань Наха кишела кораблями.

Ближе к скалам кучковались джонки из Фучжоу и Кантона, груженные посудой. Паруса – верней, рисовые циновки, заменявшие паруса, – были спущены. На балконах, украшавших высоко поднятую корму, дремали пьяные капитаны. Середина лета – тихое время. Дожди – пустяк, а до сезона тайфунов – считай, месяц.

Жара утомила морских волков.

Севернее, повернувшись задом к исконным врагам, сгрудились японские джонки. Похожи в профиль на рыбьи головы, встав дугой, трехмачтовики защищали мелочь – с драконьими мордами на бушпритах. Сбоку притулился голландский барк: взят на абордаж близ Филиппин, в проливе Баши, он быстро сменил название с «Vader Haasse» на «Когарасу-мару».

Пираты-вако, тигры морей, заходившие даже в Янцзы, на Утине чувствовали себя хозяевами. Но камнеметы стояли разряжены, и малые пушчонки вдоль бортов мирно зевали, уставясь в небеса. Остров свято блюл нейтралитет. Начни заварушку – возьмут к ногтю. Королевский дом Се – а главное, беспощадный клан Сацума, истинный владыка королевства – обид не забывает.

Океан с овчинку покажется.

На лучших стоянках расположились два фрегата: французский и Соединенных Штатов. Англичане вчера отчалили, разочарованные уклончивой позицией короля. Угрожая внешней агрессией – естественно, не своей, а «коварного противника»! – все наперебой стремились заключить с Рюкю выгодный договор.

Природа сделала архипелаг нищим. Рыба, кораллы да черный жемчуг, какого больше нет нигде, – вот, собственно, и все. Рудные месторождения, золото, пахотные земли и строительный лес достались другим. Единственное, что упало с неба в руки островитян, – выгодное место под солнцем.

Этого хватило, чтобы в Ямато прозвали Утину – островом сокровищ.

В порту кипела работа. Грузчики сновали туда-сюда, волоча тюки. Под навесами велись переговоры. Сделки заключались сотнями. Чиновники следили, чтобы ни одно зернышко, ни один веер не остались без учета. Оформлялись бумаги на отъезд: купцы с лицензией и молодежь, официально едущая на учебу в Китай, толпились возле проверяющих.

Посланникам двора выдавали документы отдельно.

Покинуть остров, не имея пропуска, рискнул бы лишь самоубийца. Ослушание строго каралось. Даже с рыбаков, унесенных бурей, по возвращении спрашивалось всерьез. Буря – бурей, а закон – законом. Если каждый начнет плавать, где вздумается, далеко ли до бунта?

Местные лодчонки-янбару болтались с краю, у камней, покрытых зеленью. Дрова, доставленные с островков Курама и Осима, успели выгрузить и увезти на телегах. Команды обедали. Чавканье матросов неслось аж до замка Сюри, резиденции королей.

Здесь располагались самые дешевые харчевни. Их и харчевнями-то назвать было стыдно. Так, голое место, продавец с корзинами и две-три циновки на земле. Садись, жуй да беги дальше.

Зато орали кормильцы за десятерых:

– Тянпуру! Свежий тянпуру!

– Лапша с луком!

– Суп из свиных ножек! Горячий, жирный!

– Моцу! Моцу с печенкой!

– Рис? У кого-нибудь есть вареный рис?

Продавцы дружно расхохотались.

Молодой китаец, интересовавшийся рисом, вжал голову в плечи. Он не понимал, отчего над ним смеются. Румянец, длинные ресницы, гладкая кожа – китаец был бы похож на девицу, когда б не широкие плечи да ладони лесоруба.

– Рис очень дорогой, – сжалился над беднягой старик-торговец, маленький и юркий, как обезьяна. – Это у вас рис... А у нас каша.

– Из чего каша?

– Из сладкого батата с просом. Дать миску?

– Да. И вот это...

– Рыбные колбаски. Две? Три?

– Три.

– А платить чем будешь?

Парень снял шапку, действительно оказавшись девицей. Черные волосы рассыпались по плечам. Метаморфоза не удивила старика. Торговцы повидали всякого. Обратись китаец демоном-марэбито, и то никто бы бровью не повел.

Купит демон миску каши, и ладно.

– Вот, – девица полезла под куртку, достав заколку из нефрита. – Хватит?

– Ха! – обрадовался старик, подпрыгивая. – На тебе, красавица, колбаски! На тебе кашки... Риса просила? Дадим и риса...

Он откупорил тыкву-горлянку, налив в чашку какой-то бурды.

– Саке? – осторожничая, спросила девица.

– Саке – дрянь! Саке пусть яматонтю хлещут! Мы, утинантю, пьем авамори! Крепкий, вкусный, из тайского риса. И ты, дочка, пей на здоровье. Ох, и заколка... порадую невестку...

Они говорили по-китайски. На Утине этот язык знали все. Каждый островитянин при рождении получал второе, китайское, имя.

– Куда идешь, дочка?

– В Куми-мурэ. Это выше? – жуя, девица указала рукой.

– Нет, – старик радовался возможности поболтать со щедрой клиенткой. – Там Нисимура, торговый квартал. А ваши – ближе к востоку, по берегу. Пешком дойдешь. Как увидишь рощу и мавзолей Кун-цзы, так и знай: Куми-мурэ. А ты к кому?

– К дяде. Может, знаете: Вэй Чжи?

– Как не знать? Известный человек... А ты ему, значит, племянница?

– Да.

– Замуж выйти приехала?

– Нет.

– А зачем? – удивился старик. – Неужели работать? Что делать умеешь?

– Дай-ка сюда, старый дурень!

Последняя реплика принадлежала сильно выпившему детине – голому, в одной набедренной повязке, с бородой, как у козла. Он с ловкостью, говорившей о большом опыте, вырвал у старика заколку. Сейчас пьяница, хмыкая, разглядывал украшение.

– Сын мой, – пояснил девице старик.

Лишь после этого, сморщившись, как печеный батат, торговец стал ныть:

– Отдай!.. Ну, отдай... пропьешь ведь...

– Заткнись! – рявкнул детина и остолбенел. Заколка исчезла из его пальцев, чтобы возникнуть сперва у «наглой сучки», а там и у «старого дурня». – Ах ты, пакость...