Чтение онлайн

Видя удивление, должно быть отчетливо написанное на наших лицах, прохожий не слишком доброжелательно спрашивает, откуда и зачем мы едем. Узнав, что мы советские граждане, прохожий в свою очередь смотрит на нас с удивлением и продолжает разговор уже совсем другим тоном. Я объясняю, что нам хочется познакомиться с жизнью резервации и что нами руководит при этом вовсе не праздное любопытство.

– Охотно вам верю, – говорит прохожий. – Мне известно кое-что о Советском Союзе. Я знаю, что у вас нет резерваций для национальных меньшинств.

Нам везет: прохожий оказывается индейцем из этой резервация и радушно предлагает себя в качестве нашего проводника. Мы с благодарностью принимаем его предложение, и он садится к нам в машину.

Ниагарская резервация насчитывает несколько сот жителей. Они принадлежат к племенам, входившим некогда в «Союз пяти племен», члены которого носили общее наименование ирокезов. Но здесь представлены только жалкие остатки ранее многочисленных племен могауков, онеидов, онондагов, кайюгов и сенеков.

– Вы, возможно, читали, – замечает индеец, – о том, что «Союз пяти племен» был могучим союзом вольных индейцев. Тогда наши предки населяли не только территорию нынешнего штата Нью-Йорк, но и провинцию Онтарио в Канаде. Все тогда принадлежало нам: поля, леса, реки, озера. У нас были обширнейшие охотничьи угодья. А теперь, как видите, мы живем, вроде как в концлагере.

Жизнь в резервациях действительно до известной степени напоминает заключение в концлагере. Правда, американские концлагери для индейцев не всегда обнесены оградой или колючей проволокой (хотя бывает и так), но существо дела от этого не меняется; индейцы могут покинуть пределы резервации только с разрешения правительственного комиссара. Они чрезвычайно стеснены законами и правилами, изданными специально для них и регламентирующими каждый их шаг. Долгое время индейцы не считались гражданами США. «Демократические» американские колонизаторы не хотели признать право гражданства за людьми, земли которых они отнимали, а их самих безжалостно истребляли. Только с 1887 года индейцы получили доступ в число граждан США. Впрочем, это относится только к тем из них, которые брали в индивидуальное пользование наделы, выделенные из племенного земельного фонда.

– Злая ирония этого акта состоит в том, что одновременно с правом называться гражданином США индеец получил и право продавать свой участок, – с горечью констатирует проводник. – А это практически привело к тому, что индивидуальные наделы один за другим стали переходить за бесценок в руки белых фермеров и земельных спекулянтов.

То, о чем нам рассказывает наш собеседник, является, собственно говоря, уже последней стадией обезземеливания индейцев. Первая стадия, самая грабительская, была осуществлена еще в XIX веке, когда учреждались резервации – сначала в порядке заключения кабальных «договоров», а впоследствии по административным предписаниям. С 1786 года по 1871 год правительство США заключило шестьсот пятьдесят три «договора» с девяносто семью индейскими племенами. Индейцы «добровольно уступали» американцам свои обширные земельные, лесные и водные угодья, а взамен им были «дарованы» резервации, охватывающие лишь ничтожные клочки земли. Но в 1871 году был принят закон, по которому «ни одна индейская нация или племя в пределах США не может рассматриваться как независимая нация или племя, или сила, с которой США вступают в договорные отношения». Начиная с этого времени фиговые листки «договоров» были брошены в корзину с мусором и разграбление земель индейцев пошло ускоренными темпами. Территория резерваций сократилась с 630 тысяч квадратных километров в 1888 году до 100 тысяч квадратных километров в настоящее время. Подавляющая часть этой территории – бесплодные земли, непригодные к возделыванию.

Вдумчивость суждений, хорошее знание истории своего народа и свободная английская речь выдают в нашем проводнике интеллигентного человека. Мы не торопимся задавать ему вопросы о его профессии и образовании. Все разъясняется само собой, когда, по его приглашению, мы входим в занимаемую им бревенчатую избу.

В избе две комнатки. Одна из них завалена травами и кореньями, лежащими на полу, на столе, на полках. Их раскладывает старая женщина, которую индеец представляет нам как свою мать. Судя по всему, эти травы и коренья имеют какое-то отношение к профессии хозяина дома. Предупреждая наш вопрос, он объясняет:

– Видите ли, я лекарь. Мой отец и дед также были лекарями. Это у нас родовая профессия. Мать помогает мне: она приготовляет лекарства из растений. Но у меня есть и специальное образование, я его получил в университете.

И он объясняет нам еще одну сторону колонизаторской политики, которую американские правящие круги проводят по отношению к индейцам. Правительство Соединенных Штатов добивается полного растворения индейцев среди остальных «второсортных американцев», которых так много в Америке. Таким путем оно хочет избавиться от этого живого укора своей колонизаторской политике, вытравить самую память о ней. Стремясь поработить и обезличить индейцев в духовном и культурном отношении, комиссары резерваций посылают группы индейских детей в американские учебные заведения, где из них стараются воспитать пропагандистов чуждой индейцам культуры. Именно такова судьба нашего знакомого. По окончании средней школы он решил учиться дальше, но, получив диплом врача, не остался в городе, а вернулся в резервацию.

– В городе никто не стал бы лечиться у врача-индейца. Хотя было время, когда индейская медицина была в большом почете, а «индейский доктор» был единственным представителем лекарской профессии среди белых поселенцев.

Сейчас он практикует на индейский манер, хотя и понимает преимущество современной медицины перед индейской. Но для того, чтобы практиковать на современный лад, нужны большие затраты.

– Я не смог достать средства даже для крохотной амбулатории, – говорит он сокрушенно. – Муниципалитет Найагара фоллс отмахивается от нас, так как резервация находится под федеральным, а не местным контролем. Частного кредита ни от кого не получишь. Нам нечего дать в обеспечение кредита. Да вы и сами в этом сейчас убедитесь.

Мы идем по резервации, с разрешения хозяев заходя в некоторые избы. В сущности, это даже не избы, а жалкие хижины. Вот, например, жилище пожилого индейца. В комнате нет почти никакой мебели и кухонной утвари. Повсюду отчаянная грязь. Кроме родителей, в хижине четверо ребятишек, – четыре болезненных полуголых существа, выставляющих напоказ свои худенькие тельца.

Глава семьи раньше был фермером, но не выдержал конкуренции своих американских коллег и разорился. Теперь он рабочий одного из заводов в Найагара фоллс. На свою зарплату он не может удовлетворить даже минимальных потребностей семьи, которая вынуждена вести полуголодное существование.

Вот семья другого индейца, еще продолжающего заниматься земледелием. Ее материальное положение ничуть не лучше. Такую же картину бедствия, болезней и нищеты мы видим повсюду. Почти на всех домах лежит отпечаток крайнего запустения. Хозяйственная утварь валяется неприбранной. Отощавший скот стоит, как правило, не в хлеву, а на привязи у изгородей.

Нетрудно понять, почему индейские хозяйства пришли в такой катастрофический упадок. Навязывая индейцам новые для них хозяйственные формы, то-есть переводя их на оседлый образ жизни, государство не оказывало им никакой помощи. Не оперившиеся еще фермеры-индейцы сразу же сталкивались со свирепой конкуренцией и попадали в лапы к агентуре торговых монополий. В результате их хозяйства разорялись и погибали. Можно не сомневаться, что именно это и входило в расчеты американских колонизаторов.

Не многим лучше выглядит изба вождя одного из находящихся в резервации племен: и тут нищета глядит из каждого угла. Мы застаем престарелого вождя за трапезой, судя по всему – чрезвычайно скромной Он прекращает ее, как только врач говорит ему несколько слов по-индейски. Вождь приветливо жмет нам руки. В отличие от врача и других жителей резерваций, одетых по-городскому, вождь племени носит национальный костюм местной работы, но без живописного головного убора из перьев. Он не знает английского языка, и мы беседуем с ним с помощью проводника. Разговор, естественно, вращается вокруг незавидного положения индейцев в резервации, к тому же ухудшающегося из года в год. Болезни, причиною которых являются хронические недоедание и грязь, – настоящий бич индейцев. За время войны многие разъехались по разным городам в поисках работы и куска хлеба. Они уже больше не вернутся сюда.

Мы прощаемся с вождем и выходим. Провожая нас, он говорит что-то нашему спутнику.

– Вождь просит передать вам, переводит тот, – что он все же верит в лучшее будущее нашего народа. А если оно невозможно, то он будет молить бога, чтобы он ниспослал нам мужество и силу Сидящего Быка.

Сидящий Бык был видным индейским вождем. Смерть в борьбе за свободу он предпочел жизни в рабстве. На предложение заключить договор о резервации он с гордостью ответил:

Бог сотворил меня индейцем, но не индейцем из резервации.