Чтение онлайн

Сомнения в его долгожительстве существовали давно по нескольким причинам.

1. Не было создано некоего подобия Объединенного комитета начальников штабов антитеррористической коалиции или любой другой формы (форума) обсуждения общей глобальной стратегии, что, в частности, предполагало и дележ лидерских функций. Что это за союз, который в век так называемого триумфа демократии имел лишь одного лидера и распорядителя?

2. Бесспорный лидер антитеррористической коалиции смело вторгся в зоны влияния (или, мягче, особых отношений) своих же провозглашенных союзниками партнеров, не обращая ни малейшего внимания на их реакцию. Самый близкий пример — Центральная Азия и Южный Кавказ.

3. США демонстративно утвердили то положение, что их военнослужащие никогда и ни при каких обстоятельствах не будут судимы Международным судом в Гааге.

4. США после сентября 2001 г. не пожелали воспользоваться даже структурами Североатлантического союза, не говоря уже о других доброхотах. Они обратились за помощью к тем, кто им был нужен в конкретных региональных обстоятельствах: Россия, центральноазиатские страны, Пакистан. Все эти страны были использованы на период мобилизации Северного альянса и его боев под прикрытием американских бомбометаний.

5. Односторонние действия даже в ходе военных операций — отказ от Договора 1972 г. о запрете на создание противоракетной обороны национального масштаба, отказ подписать экологический т. н. Договор Киото и многое другое.

6. Выборочность аналитического суждения. Гибель миллионов христиан и анималистов, скажем, в Южном Судане — или в Руанде — не вызывает эмоций. Чего не скажешь о жертвах террора в других странах и регионах. Особенно выборочность стала видна в вопросе о гражданских правах. Между Стамбулом и Сингапуром для американцев лежит зона, где гражданские права просто не подлежат обсуждению.

Но подлинная смерть Вестфальской системы наступила с вторжением американских сил в Ирак 19 марта 2003 г. Вопрос о вторжении не был поставлен в Совете Безопасности ООН, решение было принято односторонне американским президентом.

Четыре фактора обусловили поведение Вашингтона:

— страх потерять уникальный исторический шанс безусловно возглавить мировое сообщество в качестве главной военной, экономической и массово-культурной силы, способной диктовать свои условия кому угодно;

— требование морально-психологической компенсации за сентябрь 2001 года, сложившееся в американском обществе большинство, требующее активной политики: «делайте хоть что-нибудь»;

— привлекательность того положения, когда Соединенные Штаты контролируют две трети мировых разведанных запасов нефти, безусловно необходимого и для индустриально развитых, и для индустриализующихся стран, — своего рода контроль над развитием Западной Европы, Японии, Китая, Индии;

— решение в собственном духе израильско-палестинской проблемы.

В результате человечество без всяких нюансов поставлено перед выбором: 1) жить в Американской империи, подчиняясь американским правилам и приказам; 2) попытаться найти некую форму противодействия, опираясь на прежний опыт, традиции государственной суверенности, солидарность оказавшихся в сходном положении стран, не желающих десуверенизации.

Почему согласится мир

По мнению идеологов гипердержавы (термин, применяемый французами), мир согласится на американскую гегемонию по нескольким причинам.

Во-первых, потому что ей нет альтернативы. Как формулирует американский исследователь Ч. Краутхаммер, «альтернативой однополярности является вовсе не стабильный, статичный многополярный мир. Мы живем не в восемнадцатом веке, где зрелые державы, такие, как Европа, Россия, Китай, Америка и Япония, играют в великую игру наций. Альтернативой однополярности является хаос». Идейные адепты гегемонии США уверены в том, что внешний мир будет вынужден признать благо централизованной мировой структуры, поскольку, как формулируют американцы Р. Каган и У. Кристол, «американская гегемония является единственной надежной защитой против краха мира и международного порядка».

Так думают и некоторые американские союзники. Австралиец К. Белл указывает, что «главным достоинством однополярности является предотвращение ведения войны сразу на нескольких уровнях. На широчайшем уровне (война за гегемонию, война как Армагеддон, или то, что Сэм Хантингтон называет „войны цивилизаций“) огромное преобладание мощи на стороне держав статус-кво эффективно предотвращает вызов любого рационально настроенного политика. На локальном уровне то же колоссальное преобладание будет удерживать готовую к насилию сторону — как лидеров этих стран, так и общественность. Конечно, всегда останутся вожди типа Саддама Хусейна, готовые „попробовать“ свою силу на локальном уровне, останутся страны, подобные Индии и Пакистану, — слишком большие, чтобы подвергать их давлению. Тем не менее реальность начала войны в однополярном мире меньше, чем в биполярном и многополярном». Однополярность, с точки зрения ее апологетов, способствует выработке общепонятных норм и правил.

Во-вторых, мир согласится на американское всемогущество и гегемонию не только в свете их неимитируемой мощи, но и ввиду относительной сдержанности Соединенных Штатов, стремящихся в общем и целом не злоупотреблять своим могуществом. Америка как бы следует совету К. Уолтса: «Умелая внешняя политика передовой страны требует достижения успехов без провоцирования ожесточения других государств, без запугивания их». Сила Америки, помимо прочего, в том, что она сумела не антагонизировать главных потенциальных соперников, проявить благожелательность, продемонстрировать открытый характер американских политических институтов, чувствительность к интересам других государств. В Вашингтоне как бы осознали, что неограниченная настойчивость может заставить потенциальных противников США объединить усилия: не коварный внешний мир, а ошибки самой Америки, если она ожесточится, могут подорвать основания американского главенства.

В-третьих, противостояние с Америкой попросту опасно и пока малоперспективно. «Ни одна из крупных держав не берется сегодня расходовать средства с целью противопоставления себя Соединенным Штатам. Более того, большинство среди них стремится присоединиться к лидеру. Даже если это ограничивает их возможности… Один лишь взгляд на современное распределение мощи в мире не оставляет им реалистических надежд на противостояние Соединенным Штатам».

В-четвертых, на геополитическом горизонте не видно непосредственной угрозы уникальному положению США. В теории существуют три пути «низвержения» гегемонии: возникновение контрбаланса в лице коалиции конкурирующих государств; региональная интеграция; резкий рост мощи одного из противостоящих центров. Но на ближайшее будущее чрезвычайно малореалистично предположить, что хотя бы один из этих способов обретет черты актуальности. Рассмотрим эти угрозы однополярному миру.

1. Создание противостоящей доминирующему центру коалиции — довольно сложный процесс. Сплотить коалицию, способную сконцентрировать силовые возможности, равные как минимум 50% мощи гегемона, весьма непросто. Исторически союзы консолидируют совокупную мощь за счет отказа от части собственных суверенных прав, а это всегда болезненно и на ближайшие годы малоактуально. «История международных отношений показывает, как сложно координировать союзы, направленные против гегемонии. Государства склонны к сохранению свободы своего поведения, распоряжения своими ресурсами… Государства боятся быть покинутыми своими партнерами, боятся быть вовлеченными в конфликт своими партнерами… Государства неэффективны в слиянии своих сил, и это более всего сохраняет однополюсную систему».

Все прежние коалиции — против Франции в XVII — XVIII вв., против Германии в XX в. и др. — создавались против очевидной угрозы соседям, в условиях локальной ограниченности этой угрозы, путем нахождения обеспокоенных соседей, расположенных в уязвимой близости к нарушающей баланс державе. Гораздо труднее создать союз против омываемых (и охраняемых) океанами Соединенных Штатов, отдаленных, имеющих военные анклавы повсюду в мире и мощных союзников. США готовы расколоть любую складывающуюся коалицию, они всегда постараются поддержать противостоящие складывающемуся союзу страны (как, скажем, они поддержали КНР против СССР в годы «холодной войны»).