Чтение онлайн

Шел 1954 год. Однажды днем, когда по радио объявили, что французы оставляют Индокитай, аббат Монтре отворил дверь бакалейной лавки; на лице его читалось возбуждение, глаза совсем утратили цвет, в руке болталась длинная черная сетка для продуктов. Мари-Жозе уже пришла из школы и дежурила в лавке вместе с Патриком.

— Малыш, мне помощь твоя нужна.

Патрик тут же взялся за трубку телефона, стоявшего рядом с кассой.

— Нет-нет, — сказал аббат. — Я решил назначить тебя главным обрядником.

Это было самое почетное звание, на какое мог рассчитывать мальчик. Главный обрядник проводит все церемонии в храме: звонит в колокольчик, приглашая к коленопреклонению, руководит органистом и причетником, дирижирует детским хором, иногда даже помогает служке кадить, разгоняя дымок от ладана по церкви, призывает паству склонить головы, молча обратиться к Господу и каяться во всех грехах вплоть до первородного, молится вместе с нею, запевает — сперва еле слышно, затем все громче и громче — церковный гимн, славящий муки распятого Спасителя.

Во время Второй мировой войны Мен жил, затаив дыхание, и его обитатели до сих пор помалкивали: за несколько лет трудно искоренить глубоко въевшийся страх. Они узнали, что такое немцы. Теперь они с изумлением узнавали, что такое американцы, которые в свою очередь наводнили Орлеанский округ, возводили какие-то сооружения, расширяли базы, натягивали километры колючей проволоки для охраны своих складов, оборудования и чистеньких магазинов, а заодно контролировали с помощью врачей и санитарных предписаний все окрестные бордели.

Муниципалитет Орлеана выпустил призыв « Let’s be friends!»(Будем друзьями!). Звездно-полосатое знамя развевалось над казармой Колиньи. По Орлеану бродили три тысячи бездомных. Американские офицеры занимали виллы и замки. Так, генерал, командующий Орлеанским гарнизоном, поселился в замке Лa Мотт на берегу Луарэ.

Генвиль, хозяин ресторана «У Луизы», повесил на двери своего заведения табличку: «Американским оккупантам вход запрещен».

Самые прогрессивные граждане Орлеана и Мена, завистливо наблюдавшие за роскошной жизнью офицеров на бульваре Шатоден и клеймившие их нравы, уже страстно мечтали о том, чтобы пришли русские и прогнали эту саранчу. После Освобождения в городке по инициативе местного каменщика Ридельски была организована ячейка французской компартии.

Над входом в кафе, в десятке метров от дома доктора Карьона, на серой стене висела красная морковка. Правда, морковка была скорее бурой, чем красной, и не светилась. Это мрачноватое украшение прекрасно сочеталось с размытой дождями старой вывеской на улице Ла Мов. Там находился местный табачный склад. Там же собирались члены ячейки — каменщик Ридельски, кузнец из Клери, двое учителей из Мена и два-три студента, учившихся в Орлеане. Они говорили: «Мы — живые мертвецы. Мы хуже рабов, мы подлые холуи. Дважды за десять лет мы по-королевски принимали врагов. Немецкая оккупация приучила нас к смирению и коллаборационизму. Мы покорно отдаем им свои дома, и цены на жилье растут. Мы их кормим, и жизнь дорожает».

Пьер Пужад [7] говорил: «Государство желает нам смерти». Коммунисты предостерегали население от постыдной, унизительной зависимости. «Тот, кто примет их у себя, — возглашали учителя, — тот вольется в ряды захватчиков. Вы будете работать на оккупантов, питаться подачками с их рук, надевать их обноски, подражать их нравам; вам понравится пить то, что пьет ваш тиран, и мыслить так же, как он. Вы жаждете рабства, вы жаждете собственной гибели».

На дорогах, ведущих к базам НАТО, стали появляться лозунги «US GO НОМЕ» [8] , крупные белые буквы на обочинах шоссе, на стенах заводов, на парапетах ремонтируемых мостов были видны издалека.

Они выходили из домов на заре, с ведрами в руках, будто рыбаки.

И писали все ту же фразу — кто щеткой, кто кистью, окуная их в ведра с масляными белилами, оставлявшими подтеки на оголенных каменных стенах. Советские войска как раз вошли в Венгрию. Призраки утренних рыбаков уверяли, что вовсе не они разливают по асфальту масло перед проездом американских автоколонн, после чего машины идут юзом и падают вниз с откоса. Вовсе не они подсыпают сахар в баки коричневых «тандербердов» и «фордов», чтобы офицеры и солдаты сидели по казармам и захотели поскорей вернуться домой.

— Положи сюда руку!

— Нет, Патрик.

— Ты меня любишь?

— Да.

Они разговаривали шепотом. Внезапно он рванул к себе руку Мари-Жозе и прижал ее к низу живота. Она с криком вырвалась.

— Я не хочу! Только не так! — возмутилась она.

В первый раз, когда Патрик потребовал от Мари-Жозе доказательств ее любви, он получил решительный отпор. Им исполнилось по четырнадцать лет. В своих играх, вкусах и размышлениях они были почти близнецами. Еще десять лет назад малыши обнаружили несходство своих тел, изучили их, констатировали непоправимые различия, сполна насытили свое любопытство. И забыли об этом. Перестали доискиваться объяснения тайны, казавшейся им скорее жалкой, чем непостижимой, скорее грязной, чем загадочной. Они попросту отвернулись от нее, как от глупого ребячества.

И вот Патрик вознамерился заново открыть и познать все то, что отрочество скрывало под покровом стыдливого отдаления. Он увозил Мари-Жозе на остров, где они, сняв одежду, без конца целовались. А когда папаша Вир объезжал в своем грузовичке фермы и поселки Солони, они шли на второй этаж, в комнату Мари-Жозе, и там неумело терлись друг о друга телами, ощущая лишь разочарование и стыд.

В 1958 году американские войска вторглись в Ливан. Английские войска вторглись в Иорданию. Мари-Жозе исполнилось семнадцать лет. Всего за одно лето она волшебно преобразилась. Грузная неуклюжая девочка вытянулась, стала тоненькой и стройной. Ее лицо поражало не красотой, но яркой гаммой чувств. Нервное и печальное выражение сменялось внезапной сверкающей улыбкой, белоснежные зубы ярко блестели в темном полумраке рта. Когда она говорила, ее черные глаза сияли.

Однако стоило ей умолкнуть, как взгляд вновь тускнел, становясь брезгливым, почти мрачным. Она вдруг решила ходить только в темных платьях и блузках. На попреки отца Мари-Жозе ответила, что носит траур по матери, и получила оплеуху. Она стала суеверной. Плакала, если на лбу или на носу вскакивал прыщик. Мыслями уходила в какие-то неведомые дали, свысока глядя на Патрика. Говорила, что ей не нравится его рубашонка. Что он одет, как маленький мальчик. Патрик клялся себе, что придушит ее, если она и впредь будет унижать его или навязывать свои вкусы.

— Сбрей ты наконец этот пух под носом!

Она без конца оскорбляла его. Дразнила. Провоцировала. Тринадцатого мая телевидение вместе со старым генералом захватило власть в стране. Шарль де Голль не подал руки Гастону Моннервилю [9] . Зайдя в комнату Мари-Жозе во второй раз, Патрик расхрабрился и потянул ее хрупкие пальчики к своей ширинке, но она опять вырвала руку. И Патрику пришлось ублажать себя самому на кровати Мари-Жозе, пока она с негодованием уверяла, что любит его.