Чтение онлайн

Пашкина жена метнулась от дверей к Пашке, сникшему за столом, завизжала:

— Чего прицепился-то? Что он сделал тебе? Да проснись ты наконец!

Пашка раскрыл глаза, брови поднял:

— А-а, начальство пожаловало! — На ноги встал, наливаясь яростью, сграбастал в кулак клеенку на столе. — Чего надо-то? Чего еще возьмешь? На вот — бери!

— Бери, гад одноглазый! — с визгом подхватила Пашкина жена.

— Заткнись, баба! — Пашка бросил ей под ноги измятую клеенку. — Без тебя разберемся… — И к Домрачеву. — Заарестуешь? Ну, давай, попробуй… — Пашка вытянул вперед руки, пригнулся, ноги расставил шире, упористее. — Може, повезет мне — выбью тебе второй глаз.

Домрачев, недвижно в дверях стоя, сказал тихо:

— Сядь-ка, Пашка, чтоб без греха. Сядь, говорю.

— Чего надо тебе?

— Сядь.

Пашка сел, но глазами зло жег Домрачева.

— Глаз-то я тебе выдрал тогда, Сенька. Помнишь? За Катюху… Во свалка была, а? Что ж, сегодня твоя пора — будем квиты.

— Пятеро на одного из-за угла, — лицо Домрачева перекосилось, сделалась страшным, качнулся он от дверей, но удержался. Вспомнил: не старые счеты сводить пришел он сюда.

Пашка хохотнул, но хохоток невеселым вышел: с Домрачевым единоборствовать — дохлое дело. Сказал, вытянув табуретку из-под стола:

— И ты садись, чего ноги мять.

Баба его, уловив перемену в настроении, закудахтала:

— Садись, садись, Семен… Чайку, может, поставить?

— Чаи некогда пить, пару слов сказать всего Павлу надо.

— Выйди, — сказал Пашка жене. — Да не под двери. — Переждал, повернулся, хмурясь, к Домрачеву: — Чего хотел?

— Чтоб вы бросили игры свои играть.

— А мы играть не думали.

— Чтоб на тоне не видел, вот тебе мое слово.

— Как нам без рыбы теперь обходиться? Не пойму я тебя что-то, Семен. Али нас ты не знаешь? Мы, може, и живем тута потому, что для нас места более нигде нет.

— Знаю, но запрет вышел. Значит — точка, терпи. Для нашей же пользы, — сказал Домрачев.

— Вот сидишь ты, мозолишь глаза мои, и у меня видеть тебя терпеж кончается.

— Ну что ж, — поднимаясь, сказал Домрачев.

Погано было у него на душе: две правды столкнулись лоб в лоб — его правда и правда Пашки Дровникова.

А Пашка на крик перешел и кричал так, будто заставили его искать пятый угол.

— Куда мне счас прикажешь уйти? Куда? Куда ты меня из дому гонишь?

— Да при чем я здесь, Паша?!

— А кто же у меня сеть-то умыкал? Ты. И вот что скажу я тебе, одноглазый ты хрен, слушай: враг теперь ты мой самый первый!

Ушел Домрачев от Пашки, и голова кругом шла от дум черных без конца и края.

Да что это сегодня приключилось с людьми?!

Значит, так… Когда убили прежнего мунгумуйского рыбоинспектора Домрачева Алексея, на собрании все в голос просили, чтоб на его место заступил Семен. А кто другой со службой такой справится? Ну-ка? И шесть лет он был нужен всем, величали его именем-отчеством, ни одного праздника без его присутствия не праздновали — почетным гостем звали. А теперь вона что… Теперь враг он первый!..

Тяжесть плитой чугунной легла на душу рыбоинспектора. Домой пришел он хмурый. Катерина, не дожидаясь слов, спроворила на стол, села напротив, подперла под щеку кулак, попробовала разговор завязать:

— Отощал ты, Семен.

— То ли еще будет, — с невеселой усмешкой ответил он, — месяц только начался. Не забыл пока, толкни меня без четверти одиннадцать.

— Опять ночь блукать будете?

Он промолчал, дохлебывая варенец. Остатки выпил через край, облизал ложку. А жена все смотрела на него.

— Это моя работа, — наконец сказал он, разрезая мясо на одинаковые ломтики и отправляя их в рот.

— Перестреляют вас…

Он уставился в нее, словно первый раз увидел. И она почти выкрикнула:

— Как это сделали с твоим братом! Но у него не было детей.

Он посмотрел и сказал жестко:

— Хватит! Поговорили, и хватит.

— Не думаешь о себе, подумай о детях!

Он вытер полотенцем губы и подбородок, а руки обмыл у рукомойника на крыльце.

Алексея Домрачева, мунгумуйского рыбоинспектора, убили шесть лет назад в Берендинской протоке. Снова — Берендинская протока! Выстрелили из тальников. Неуправляемую лодку поймали у Мунгуму, ее борта были обрызганы кровью. Руки Алексея сжимали штурвал, а вся левая половина лица была изуродована крупной дробью. Врачи констатировали почти мгновенную смерть.

«Хорошо хоть не мучился», — подумал сейчас Домрачев, и лицо его исказила горестная гримаса. Пригнувшись в дверях, он вошел в дом.

Жена убирала со стола.

— Разбудишь, как всегда, — оказал Домрачев.

Катерина ничего не ответила. Он положил руку ей на спину, спина ее дрогнула.

— Я могу проспать, — сказал он.

И снова она ничего не ответила. А он еще сильнее почувствовал, как устал за эти дни, и перед глазами его все еще продолжали взблескивать ослепительные рябинки расколотого в воде солнца. Руки были тяжелые и бессильные, он попытался свести пальцы в кулак. Пальцы дрожали и не подчинялись. Он посмотрел на свои руки.

«Не думаешь о себе, подумай о детях». И о ком же он думает, как не о них. Сенька — меньшой, Катенька и Катерина.

— Дети спят? — спросил он.

— А что же им делать?

Она ушла на кухню. Он сел на табуретку и стянул один сапог, затем другой, отвалился к стене. Раструбы коснулись друг друга, сломались, мягко шлепнули о пол. Большой черный кот осторожно подкрался к ним, тщательно обнюхал, собравшись в комок, прыгнул на колени хозяину, устроился там поудобнее, сомкнул узкие щелки глаз и замурлыкал.

Минут через пяток выглянула Катерина из кухни и оторопела: спит Семен. Всплеснула руками, тихо окликнула:

— Сеня!..

Он вздрогнул, просыпаясь. Она метнулась к нему:

— Это я, Сеня… Что ж ты сидя-то? На тахту бы… ложись, Сеня, — запричитала, как над младенцем, обхватив плечи. — Ложись.

А тут и лейтенант вошел.

— А я вас искал, Семен Никитович. К катеру ходил — глядел, по берегу прошелся — нет вас.

— Разминулись, видать.

— Наверное… — Лейтенант посмотрел внимательно на Домрачева. — Вы плохо себя чувствуете, Семен Никитович?

— Спать хочу. Давай-ка поспим чуток, Виталий Петрович, — и, прихватив полушубок, Домрачев ушел на сеновал.

А Кудрявцев лег на тахту в горнице.

Катерина заботливо прибрала его форменную рубашку, пояс с пистолетом через спинку стула перевесила, сапоги поставила носок к носку и открыла створки окна — пусть дышит чистым воздухом. Свет в горнице погасила, чтобы не беспокоил он лейтенанта. Сама, ступая на цыпочки, ушла в другую комнату.

А лейтенант не спал. Только Катерина ушла, он открыл глаза.