Чтение онлайн

— Ты, ты, ты, -указывая на Федору, Костяна и Ивана, скомандовал майор, — Пошли вон!

Федора толкнул залипшего от неожиданной удачи Костяна, тот не отреагировал и помог майор:

— Че встал? Помоги этого старика оттащить!

Костян выражая всем своим поведением полное непонимание ситуации, увлекаемый Федорой подошел к Сычу.

— Держи его, Костян,- перекладывая ношу, проговорил громче, чем надо Сыч, — эти и на старость не смотрят! Подняли старика при смерти!

Костян вопросительно посмотрел на здоровяка. Сыч сделал вид, что взгляда его не заметил. Но Костян знал это движение глаз — вперед и насквозь! Острый взгляд говорил: «Думай сам! Смотри и увидишь».

В поисках поддержки детдомовец коротко взглянул на Погона. В его глазах он увидел то, что видел сотню раз — бездну ледяного ничего.

Покачиваясь на коротких ногах, Федора уже потащил Ивана в проем железной двери, а так как Костян все еще не понимал, что надо делать, Иван с другой стороны остался без опоры и почти рухнул на Погона. Наконец похмелье отступило и молодой человек очнулся.

Погону пришлось проявить всю свою выдержку, чтобы не стать тем, кем он был — обучавшим Сыча приемам боевых искусств, которые не доступны ни одной армии. Но встретившийся со взглядам мастера в глазах падающей головы Телика, Костян получил-таки предназначенный ему невидимый прямой — точно в переносицу... Детдомовец быстро подхватил тело изобретателя — всем видом соответствующее инвалиду и случайно задел правой рукой Погона. Тут же стальная хватка сковала запястье несообразительного юнца.

— А-а-а, — вырвался от резкой боли возглас Костяна.

— А, ы, а... — застонал так и не нашедший верной опоры Иван.

— Э, у, а ... — отозвался Погон отпуская руку Костяна.

Только сам провинившийся мог догадаться — Погон ерничает, подражая стонам товарищей. От мысли, что смог заставить начальника собственной безопасности проявить сарказм, Костяна прошиб холодный пот и он засуетился пытаясь исправить ситуацию. Потянул Телика, как голодный лев превосходящую его самого добычу, стараясь побыстрее скрыться из прицела ледяных глаз.

— Что у тебя здесь делается, Михаил Сергеевич? — наигранно возмутился майор.

— Так я же говорил, товарищ майор, — оправдывался Степанов, — я всех этих семерых козлят знаю! Вы не думайте! Я сам — лично участвую в рейдах по своему району. Я выполняю все указания. И я не начальник протирающий кресло. Да, кто их здесь не знает! Вы же сами видите убогие все! Старики и малолетка!

— Вот этот, я бы не сказал, что старик! — майор кивнул на Сыча.

— Так это ж местный! Ему тридцать лет... Сычев, тебе уже тридцать или будет?

— Будет, Михал Сергеевич! — четко ответил Сыч и почесался в паху.

Федора и Костян уже скрылись с нелегкой ношей в темноте склада. От того что «убогий» стоял плечом к плечу, рядом с Погоном, изображающим из себя инвалида, лицом к лицу с равным ему по званию ФСБшником, Сыча немало веселило.

— Я ж говорю, больной он! — обращая внимание на поведения Сыча, проговорил Михаил Сергеевич майору.

— Все! — Петров бросил окурок на песок.

Помолчал, глядя на сизую струйку дыма и наступив на опаленный фильтр тонкой подошвой лакированных туфель добавил уже идя к машине:

— Поехали, посмотрим, кто у тебя еще здесь водится, начальник не протирающий кресло!

Погон и Сыч наблюдали за отъезжающими автомобилями. Простой "бобик" поглотил оловянные формы с дубинками. Черная машина — повезла откормленный зад Михал Сергеевича. Белая — сверкающая полиролью и данными только ей, особыми номерами и мигалкой — двух в штатском.

— Ведь, Телика ищут! — сплюнул Сыч.

— Ищут... ослепшие бойцы на видимом фронте, — ответил Погон и пошел в склад.

Там все сидели в ожидании, но не того момента когда отчитаются двое силовиков собственной группы, а в предвкушении возвращения в реальность Ивана.

С трудом удерживая равновесие новый знакомый сидел на ящике, еще вчера бывшим столом.

— Уехали? — встретил входящих вопросом Сергей.

— Да, — ответил Погон.

— Сыч, притащи лампу, — сказал Батя, — Погон, сделай-ка свет!

Лампа была водружена на прежнее место и загорелась почти над самой головой Ивана. Все пристально всмотрелись в пошатывающее лицо, как в интереснейший манускрипт или гравюру чудом сохраненную вопреки безжалостному убийце — времени.

— Ну, понятно, почему они его не узнали, — хохотнул Федора высоким голосом.

И подойдя к Ивану, заглянув ему в глаза, спросил, как лиса зайца:

— Ты меня слышишь? Ваня, ты понимаешь меня?

— Ты, че ко мне пристал! Почему я тебя не буду понимать, — стараясь уклониться от света ответил Иван.

— Слушай, Вань, а ты как научился голоса пародировать? — спросил Батя.

— Чего??? — с досадой спросил Иван, — Это у вас хобби такое, сначала напоить, избить, а утром на больную голову задавать дебильные вопросы?!

— Ты, Ваня, Сыча извини, — заговорил Сергей, — только здесь неувязочка вышла. Сам понимаешь, дело-то не простое, а ты бежать, а утром менты... Так ты еще не знаешь, что раньше было!

— Мужики, — застонал Иван, — я выслушаю все, что вы скажите, только дайте опохмелиться! Бошка гудит...

— Так мы нальем, — пропел Федора, поднося в одной руке полулитровую заначку водки, а в другой крупный осколок зеркала.

— Ты только на себя с трезвого глаза посмотри, — и он подставил Ивану зеркало, — что б потом не говорил, что мы тебя здесь месяц пытали.

Найдя равновесие, гость всмотрелся в мутный кусок. На него смотрело обросшие кустистой щетиной, в кровавых, засохших потеках лицо — с рассеченной губой, опухшим носом, фиолетовым отеком под левым глазом и грязными седыми волосами.

Отражение сказало:

— Христом богом молю, налейте!

Глубоко ошибаются те, кто считают космос беззвучным. Солнечный ветер завывает подобно расстроенному оркестру. Под шелест тысяч нотных листов миллионы струн и миллиарды клавиш издают неимоверную какофонию. Но только непосвященному эти звуки могут показаться хаотичными. Рихард хорошо знает, что за каждым нотным листом скрывается опытный вампир. Он шипит свою собственную тему, огненный гигант дарует в ответ силу недр, а звуки сплетаясь в единое целое, на протяжении сотен лет, повторяют один и тот же концерт для землян.

В какой-то момент Рихард нашел диссонансный вой довольно мелодичным, смог звуки выстроить в систему и, с тех пор ему открылась способность противостоять боли и неприязни, неизбежно настигающих каждого, кто хоть раз в жизни слышал человеческую музыку. Теперь он мог концентрироваться на собственных задачах. Отодвигая в сторону разноголосицу, как фотограф ненужный фон, предводитель армии партизан мог преследовать личные цели, сохраняя память, ориентиры и логику.

Пользоваться полученной от нагов силой и при этом оставаться «кротом», ему удавалось довольно долго, потому вера в успех собственного плана росла с каждым днем.