Чтение онлайн

Андрей во сне нахмурился. Чем ближе к Загорью, тем мучительней было думать об Эркине, о… нет, не надо об этом, не рви душу. Всё будет хорошо, и думай о хорошем. Он едет, сыт, одет, обут, в безопасности, по чистым незамаранным документам, есть деньги, есть казённый паёк, что надо — всё есть, спи, Андрей Фёдорович, и сны хорошие смотри. Про баню Селезнёвскую, про бассейн с фонтанчиком и прочие роскошества.

Пронзительно закричал гудок, по потолку и стенам ударил белый свет прожектора на переезде. Поезд шёл быстро, мелкие толчки сливались в покачивание, угомонились и затихли самые неутомимые говоруны, замолчал наплакавшийся ребёнок. Прогрохотал мост, пролетел мимо какой-то городок. Потом поезд въехал под тучу, и по окнам побежали, сливаясь в струйки, капли.

И опять Андрей проснулся на рассвете. Поезд стоял, и он приподнялся на локте выглянуть в окно. За мокрым стеклом серый безлюдный перрон, красная кирпичная стена вокзала и конец вывески: «…аково». Вагон сильно дёрнуло, и Андрей уронил голову на подушку. Поехали.

А когда он проснулся вторично, было уже совсем светло, а напротив сидела молоденькая светловолосая девушка и глядела в окно. Андрей под одеялом застегнул брюки и откашлялся, привлекая внимание.

— Доброе утро.

Она оторвалась от окна и удивлённо посмотрела на него.

— И тебе доброе утро.

Каждое «о» у неё звучало весомо и как-то… округло. Андрей такого ещё не слышал.

— А который час?

Она посмотрела на свои часы, неожиданно большие с широким ремешком.

— Восемь скоро.

— Спасибо.

Андрей аккуратно откинул одеяло и сел, быстро обулся. Пока не приведёшь себя в порядок, особо не познакомишься, и он, ограничившись ещё одной улыбкой, застелил свою постель, взял полотенце и пошёл в уборную. А ничего ведь девчонка, совсем даже ничего. Вот только чего она говорит так странно?

Поезд снова шёл очень быстро, и потому бриться Андрей не рискнул, да и сделали его у Селезнёва таким красавцем, что жалко портить. Щетина только-только проклюнулась и совсем незаметна, сойдёт. Он умылся, расчесал кудри, а когда вышел из уборной, у двери уже стояла женщина с двумя детьми, и ещё подходят. Точно — утро.

На верхних полках ещё спали, а девушка по-прежнему смотрела в окно. Андрей повесил полотенце и достал кружку.

— За чаем схожу. Принести тебе?

И снова тот же удивлённо-доверчивый взгляд.

— Спасибо, — она достала из своей сумки, больше похожей на рюкзак, такую же, как у Андрея, жестяную кружку и протянула ему. — Вот. А я поесть сготовлю.

— Ага, хорошо.

И Андрей отправился за чаем. Чаем распоряжалась проводница, которую, как Андрей ещё вчера услышал, получая постель, называли мамашей. Чай у неё уже готов, и даже печенья можно купить, и сахар в маленьких — на два кусочка — пакетиках. Андрей взял две пачки печенья и четыре сахара: не будет же он за девчонкин счёт питаться.

— В конце за всё расплатишься, — отмахнулась от него проводница, занятая тянущимися к ней кружками, чашками и флягами.

— Ага, — кивнул Андрей, рассовывая по карманам сахар и печенье.

Пока он ходил за чаем, девушка сделала бутерброды. Аккуратные ломти тёмно-коричневого ноздреватого хлеба и тонкие пластинки розоватого сала. Андрей поставил кружки и выложил печенье и сахар.

— Живём? — улыбнулся он.

— Конечно, живём, — ответно улыбнулась она.

— Ну, — Андрей сел на своё место, взял кружку и представился: — Андрей.

— Олёна, — ответила она в тон.

— Ну, так со знакомством!

Андрей шутливо чокнулся своей кружкой. Олёна охотно рассмеялась в ответ.

Они пили чай вприкуску, ели бутерброды и грызли печенье. И болтали. Олёна охотно с непривычной для Андрея открытостью рассказывала о себе. Она с Печеры, это на севере, а сюда она ездила к сестре, сестра за Иваньковского вышла, тот в госпитале лежал, а сестра там же после медучилища и работала, вот и сговорились и слюбились, а сам-то зять, ну, мужа сестры так зовут, неужто не знаешь, он из Исконной Руси, а не поехал туда, под Иваньковым осел, на хорошем месте, ну и понятно, где муж, там и жена, а сама она учится в лесном техникуме. А он?

— А я в Загорье еду, — Андрей отхлебнул из кружки.

— Оюшки! — удивилась Олёна — Это ж где?

— За Ижорском.

— Ага, — понимающе кивнула она.

Так же просто, как рассказывала о себе, она расспрашивала его. Удивилась, узнав, что он из угнанных, ну да, слышала, конечно, об этом, ну, что Империя с русскими творила даже в газетах писали, и что родителей потерял, ахала и, жалеючи, подвигала ему бутерброды.

Завозился спавший над Андреем. Зевал, кряхтел, что-то неразборчиво бормотал, а потом снова захрапел. А тот, что над Олёной, и не просыпался.

— А я тебя вчера не видел.

— А я в Окунёве села.

— Ночью, что ли?

— Да нет, солнце-то взошло уже.

Андрей вспомнил рассветный пустой перрон и кивнул. Значит, это было Окунёво.

— А в этой, — у неё получилось: — Олобаме леса хорошие?

— Леса? — переспросил Андрей и, вспомнив имение, улыбнулся. — Светлые леса.

— Прореживать не надо, значит, — кивнула она.

Андрей пожал плечами и тут вспомнил виденное на остановке.

— Да, а как же Окунёво? Я видел, там «аково» было написано.

— Это Кондаково было, а Окунёво за ним сразу.

— Ага, теперь понятно.

Она рассказывала об отце, что так с войны и не пришёл, а из четверых братьев только один вернулся, без руки.

— А ты младшая?

— Ой, нет, за мною ещё две. А у тебя есть кто?

— Брат, — твёрдо ответил Андрей. — К нему и еду.

— Ну конечно, — кивала Олёна. — Одному-то плохо, а родня-то пропасть не даст.

— Слушай, — не выдержал Андрей. — А чего ты так на «о» говоришь?

— Оюшки! У нас-то на Печере все так говорят.

Громко зевнул и сел на верхней полке над Олёной мужчина.

— Вас, трещотки, вместо будильника хорошо запускать, — и ещё раз зевнул.

Андрей снизу вверх, но достаточно насмешливо посмотрел на него.

— Есть претензии?

— Угостите, так не будет, — и прежде, чем покрасневший Андрей ответил, рассмеялся. — Не надувайся, лопнешь.

Спрыгнув вниз, он натянул сапоги и, заправив нижнюю рубашку в армейские брюки с узким красным кантом, взял своё полотенце и пошёл умываться.