Чтение онлайн

— Значит, та чернота, которая кушала твое отражение, и твое обледенение — это…

— Я думаю, это явление нам Хозяев собственной персоной.

Петрович опять замолк, задумавшись. Я ему не мешал. Скептическому уму реаниматолога нужно время для того, чтобы осознать информацию, камня на камне не оставляющую от привычной модели мира, в котором, как нас учили, материя якобы первична… А вот хрен!

— А эти… Хозяева, они не могут из окна вылезти? — Петрович с опаской оглянулся на плотно задернутые шторы.

— Понятия не имею. Во-первых, не только окна, но и любая отражающая поверхность может таить опасность. Хруль предупреждал о том, что нужно опасаться зеркал. Я, правда, его слишком буквально понял… хорошо, хоть успел сообразить, что к чему, пока не гикнулся окончательно.

— А во-вторых?

— А во-вторых, я и в самом деле не знаю, чего от этой нечисти ожидать. Я, знаешь ли, впервые с ЭТИМ столкнулся. Как и ты.

Петрович задумчиво грыз ноготь и активно размышлял вслух:

— Значит, так… ночью, когда входим в комнату, сначала задергиваем шторы, потом только включаем свет. Это понятно. Если в комнате есть зеркала — занавешиваем или поворачиваем к стене… — он внезапно замолк, словно осененный какой-то догадкой. — Слушай, а обычай занавешивать зеркала, когда в доме покойник, — он как-то связан со всем этим?

— Кто его знает, может и связан, — я пожал плечами. — Очень на то похоже…

Петрович кивнул и продолжил умствовать:

— Идем дальше. Ночи стараемся проводить дома, как и положено благовоспитанным молодым… — он опять запнулся и ехидно посмотрел на меня, — …и не очень молодым людям. Опять же, если Хозяева теоретически могут выползти из любой зеркальной поверхности, следует опасаться также морей, озер и прочей водной глади. Даже луж.

Морщась и потирая ноющую грудь, я мрачно поинтересовался:

— Составляешь кодекс поведения спасителя души?

— Скорее уж кодекс выживания. Есть у меня сильное подозрение, Палыч, что нас с тобой будут доставать все чаще и чаще… То Охотники, то Хозяева. По крайней мере, пока жезл не найдем.

— Или пока они своего не добьются. Сам видишь, шансы у них есть. Может, все-таки передумаешь? Относительно своего участия в походе?

— Вот уж нет, — Петрович отрицательно покачал головой. — Становится все интереснее и интереснее. И, кстати, Палыч, давай больше к теме моего участия в авантюре возвращаться не будем. Если поначалу мне все это казалось забавным и несколько… — он замялся, пытаясь подыскать подходящее определение, — …несколько сказочным, что ли, то сейчас, после всего только что произошедшего на моих глазах, я тем более тебя не оставлю. И кроме того, я тоже хочу поучаствовать в спасении мира! — Ванька широко улыбнулся и тут же вновь стал серьезным:

— Вернемся к нашим баранам. Ты часом не знаешь, нет ли какого-нибудь способа противодействия Хозяевам? Ну, чего-нибудь вроде оружия?

— Не знаю. Хруль ничего определенного по этому поводу не сказал. Боюсь, придется пассивно обороняться: свет тушить, зеркала завешивать и все в таком роде.

— Мда, не густо. Ну да ладно, на безрыбье и рак — рыба. По крайней мере, мы теперь примерно знаем, откуда ждать гадости. И в каком виде.

— Не уверен, что у Хозяев в арсенале один-единственный способ нападения. Хочется, конечно, верить, но… будем готовиться к худшему.

Петрович открыл было рот, собираясь что-то возразить, как вдруг задребезжал телефон. Я поднял трубку:

— Реанимация.

— Приемное беспокоит… — заспанный Симакин с трудом ворочал языком.

— Чем порадуете? — осведомился я, не ожидая ничего хорошего.

— Звонили со «скорой». У них клиническая смерть в машине. Сейчас на ходу реанимируют и везут к нам. Ориентировочное подъездное время — семь минут.

— Понял, сейчас будем! — я положил трубку и кивнул вопросительно взглянувшему на меня Петровичу: — На «скорой» клиент помирает в машине. Они на подъезде. По коням!

В приемном отделении было тихо. Лишь противно потрескивала и подмигивала испорченная лампа дневного света на потолке длинного коридора, наводя тоску на любого, имевшего неосторожность попасть сюда ночью. Впрочем, сейчас отделение было пустынным. Только в комнате дежурных фельдшеров бубнили голоса. Туда мы и направились.

Полусонный доктор Симакин лениво препирался о чем-то со своими подопечными. Наше появление внесло некоторое оживление. Фельдшера выползли из кресел и зашмыгали по отделению. Я услышал, как загрохотала по мраморному полу каталка, направляясь к входной двери.

— Что слышно? Подъезжают?

Симакин зевнул и кивнул головой.

— Да, звонили только что еще раз. Просили встретить на пандусе и помочь в машине. Не оживает у них клиент никак.

— Ладно, мы пошли.

— Удачи! — Симакин, видимо, не совсем проснулся и потому был непривычно добр.

Наша троица направилась к выходу. Снаружи царила удушливая июльская ночь. В больничном саду надрывались сверчки (или цикады, я никогда в них не разбирался), почти перекрывая своим треском приближающийся звук сирены.

За деревьями у ворот замелькали синие всполохи. «Скорая» приближалась, неся в себе очередного болезного, решившего раньше времени отправиться в мир иной. И наших коллег, стоически препятствующих этому. Я передернулся: реанимировать в тесном салоне мчащегося трясущегося автомобиля… бр-р, вот уж сомнительное удовольствие!

Белый фургон, визжа сиреной и тормозами, резко остановился перед нами. Боковая дверь отъехала в сторону, открыв взору начинку слабо освещенного салона.

— Заходите скорей! — не оборачиваясь, крикнул врач, склонившийся над лежащим на носилках телом.

Я запрыгнул в салон. Следом, обнаруживая невиданную для такого большого тела прыть, влез Петрович. Последней впорхнула Кларочка, на ходу раскрывая свой чемоданчик. В машине стало совсем тесно.

— Добрый вечер! Что тут у вас? — спросил я, привычно нащупывая пульс на шее у клиента. И удивился.

Потому что пульс был — уверенный, ритмичный, хорошего наполнения. Более того, «умирающее» тело открыло глаза, уставилось на меня и улыбнулось. Лицо пациента показалось мне знакомым, но вспомнить его я не успел. Тело подняло руку и ткнуло меня в грудь чем-то твердым. Полыхнуло синим и раздался треск. Резкий запах озона был последним, что я почувствовал, прежде чем потерять сознание.

Доктор Симакин неторопливо вышел на улицу вслед за реанимационной бригадой. Смертельно хотелось спать: вот уже месяц, как он работал в убойном режиме «сутки через сутки». Мало того, иной раз приходилось еще и прихватывать следующий за дежурством день. А что делать: июль — самый разгар поры отпусков. Врачи разъехались кто куда, вот и приходится отдуваться «за себя и за того парня». Ну да ничего, продержаться в таком ритме еще две недели — и тоже в отпуск! Бросить все, да и махнуть к морю. Закрутить необременительный курортный романчик и на пару недель выпасть из поднадоевшей реальной жизни в ослепительную, но, к великому сожалению, весьма быстротечную жизнь отпускника…