Чтение онлайн

Один горожанин на пустыре все же побывал – это был, разумеется, вездесущий репортер "Новостей для народа" Клим Ляховецкий. Клим проник на пустырь особым, только ему известным способом и пытался интервьюировать курортников. Он приставал с вопросами к мужчинам, женщинам, старикам, даже детям – однако все они, как один, дружески улыбались, показывали рукой на рот, на уши и крутили головой, что значило: мы этим не занимаемся.

Наблюдатели из раздевалок КМК не сводили с пришельцев глаз. Однако смотрели они в основном на женщин, поэтому появление кур на пустыре так и осталось незамеченным.

Гриша Флинт по кличке Пензель, которого только страсть к сомнительным приключениям спасла от чудовищной расправы, был помимо всего ещё и будущим отцом. Его жена Натфиля дохаживала девятый месяц. И уж кому-кому, а ей вся эта нервотрёпка с подкидыванием и отрезанием голов улыбалась меньше всего. Тем более, что произошедшее в ресторане "Ермак Тимофеевич" не оставляло сомнений: убийцы на этом не остановятся, и следующей их жертвой будет Пензель. И это ещё куда ни шло – но могут ведь и до жены добраться. Что могло бы случиться тогда, Гриша предпочитал не думать. Поэтому, едва рассвело, Гриша пригнал во двор микроавтобус, оставшийся ему после трагической гибели банды Урмана, выпил, крякнул и начал паковать вещи.

– Ты уходишь? – испугалась Натфиля, вышед из спальни.

– Собирайся, уедем отсюда, – сказал Гриша, не глядя на неё.

– Гриш, ты с ума сошёл, мне же вот-вот рожать! – пролепетала Натфиля.

– Если бы я сошёл с ума, я позволил бы тебе рожать здесь. Ничего, родим где-нибудь в другом месте, – будущий отец попытался улыбнуться, но получилось это так грустно, что лучше бы он заплакал. И руки у него дрожали. Натфиля вздохнула и начала ему помогать.

К вечеру сборы были закончены. С последними лучами солнца чета Флинтов покинула город.

Мы этим не занимаемся, – думает Клим Ляховецкий, засыпая в кастрюлю мелко нарезанную картошку. Он готовит себе на ужин суровое холостяцкое блюдо под названием "Сойдет и так". Не вдаваясь в подробности, скажем, что в общих чертах это напоминает суп. Мы этим не занимаемся. "Что-то здесь не так", – думает Клим, засыпая в кастрюлю пригоршню соли вместо макарон. "Что-то здесь не так", – продолжает он думать, зачерпнув и не обнаружив в ложке макарон. Берёт щепоть вермишели и солит: пока варится, звонит своему другу профессору Шрайбикусу.

– Отто, привет, это Клим. Слушай, что бы это значило – они этим не занимаются?

– Если они не занимаются этим, – значит, они занимаются другим, – резонно замечает профессор Шрайбикус.

– То есть, если они не говорят и не слышат, значит…

– Значит, они глухонемые.

– Значит, они глухонемые, – ошарашенно повторяет Клим. Ну ведь это же ясно, как божий день: если человек показывает на рот и на ухо и при этом крутит головой, то он – глухонемой!

Но откуда, чёрт возьми, взялась эта фраза – "Мы этим не занимаемся? Ляховецкий рассказывает Шрайбикусу о своих приключениях на пустыре. Следует короткая пауза, после которой в трубке щёлкают пальцами:

– Телепатия.

– Ты думаешь? – растерянно спрашивает Клим.

– Да. Но не падай духом, репортёр: возьмёшь ты своё интервью. Считай, что тебе повезло; я знаю одного человека, который в совершенстве владеет искусством телепатии и может не только слышать чужие мысли, но и передавать свои.

– Кто это?! У тебя есть его координаты? Он сейчас в Киряйгороде?

– Да, и ближе, чем ты думаешь. Этот человек – я.

– Ты? – Клим недоверчиво хохотнул: он знал Шрайбикуса много лет, ещё со школьной скамьи, но ничего такого за ним не замечал.

– Не веришь? Сказать, о чём ты сейчас думаешь?

– О том, что ты пудришь мне мозги?

– Нет, Клим. Ты думаешь наконец-то поужинать, потому что сегодня ты не успел позавтракать и забыл пообедать. Но поужинать тебе, по крайней мере, в ближайшее время, не удастся.

– Это почему?

– Потому что, когда готовят супы, вермишель засыпают горстями, а соль – по вкусу, а не наоборот, – объяснил профессор.

К половине двенадцатого Натфиля задремала, и Гриша убавил скорость, чтобы меньше её беспокоить. Но минут через десять она застонала сквозь сон и проснулась.

– Кажется, начинается.

– Что? – не понял Гриша.

Натфиля кивнула на живот.

– Натфилёк, ты что?! Здесь на триста километров кругом – голая степь, потерпи до города!

– Н-нет, не могу, – она хватала воздух широко открытым ртом.

– Ну потерпи, милая, ну немножко! – Гриша, чуть не плача, выжимал из машины всё, на что она была способна. Наконец далеко впереди в кромешной тьме показался огонёк. – Ну вот, огонёк, там должны быть люди, – тараторил Гриша.

Огонёк горел в стороне от трассы – к нему пришлось добираться по заросшему бурьяном просёлку. Вскоре показалась большая тёмная изба – светилось в её окне. Изба была срублена сто, а то и двести лет назад – она так вошла в землю, что Грише пришлось наклониться к её окну.

Он постучал. Выглянула древняя, с ног до головы закутанная в чёрное, старуха. Слава Богу, старухи в этом смыслят, обрадовался Гриша и начал кричать ей, в чём дело. Старуха закивала и крикнула, чтобы вёл. Гриша помог Натфиле выбраться из машины и отвёл её в избу, которая состояла из одной большой комнаты и была освещена керосиновой лампой. Старуха заботливо уложила Натфилю на топчан, зажгла керогаз и поставила кипятить воду. Затем выпроводила Гришу за дверь.

Гриша пребывал в состоянии того странного возбуждения, когда происходящее вокруг плохо воспринимается и границы реальности легко исчезают, выпуская на волю монстров подсознания. Он ходил, курил, с кем-то разговаривал, потом залез в машину и включил радиоприёмник. Часы били полночь. Натфиля закричала с последним ударом. Казалось, она кричит целую вечность, хотя прошло всего две, от силы три минуты. Затем Натфиля затихла и раздался ещё один крик – хриплый, нечеловеческий вопль ужаса. Старуха, догадался Гриша и бросился к избе. Крик оборвался. Гриша распахнул дверь: Натфиля повернула к нему усталое счастливое лицо и смущённо улыбнулась. Старуха без сознания валялась у её ног. А между ногами Натфили, в крови, в плаценте, во всём том, что и должно было сопутствовать родам, лежала и таращила на Гришу расширенные ужасом глаза голова Ловергийна.

Поздней ночью Ирина Реверанец возвращалась домой. Ира еле переставляла ноги, одежда на ней была изодрана в клочья. Сегодняшняя ночь превратилась для неё в сплошной кошмар. Вечером, едва она заняла своё рабочее место у ресторана "Светлый путь", к ней на огромной скорости подкатила машина без номеров. Её затащили в машину и повезли куда-то за город. Здесь, в загородном домике, ей завязали глаза и связали руки за спиной. То что с ней делали потом, трудно назвать словами. Её как будто живую втолкнули в ад, на самое дно преисподней. Все её ощущения слились в невыносимую, дикую, пульсирующую боль. Её выворачивало, она теряла сознание – но каждый раз её приводили в сознание, чтобы снова терзать.

Ира и сама не знает, как ей удалось выжить после всего этого. И не только выжить – но и бежать. Смутно припоминает ветви, которые хлестали по лицу, вспаханное поле. Овраг, в который провалилась, когда кончилась пашня. Потом – снова какие-то заросли, потом – колыщущиеся вдали огни города, который своими очертаниями напоминал огромный светящийся диск – точь-в-точь как тот, который показывали в городских теленовостях.

Потом её снова похитили. На этот раз – какие-то врачеобразные извращенцы. Эти её не мучили, но страху нагнали ещё похлеще чем те, первые. Думала, будут препарировать. Затащили в какое-то длинное помещение, раздели, положили на стол. Направили на неё лампы, ходили кругом, рассматривали, ощупывали, заглядывали в уши, в рот, в нос, в… словом, везде заглядывали. Потом пришёл ещё один – видно, старший. Тот, который заглядывал больше других, подошёл к нему и говорит: