Чтение онлайн

И действительно, “зашевелились” троцкисты, да в придачу к ним еще и белогвардейцы. Гениальное предвидение вождя сбылось. А мы, продолжал Акулов, не вняли этому предупреждению, оказались “большими чудаками” и доигрались до того, что в Кремле получили “клоаку”, которая, не будь она своевременно вскрыта, угрожала бы нам “бедствием, горем, неизмеримо большим, чем потеря товарища Кирова”. И во всем виновата “мягкотелость” Енукидзе, его склонность к “гнилым компромиссам”. У меня, убеждал Акулов, “и деловые, и личные отношения с тов. Енукидзе были самые хорошие”, но мы же не просто люди, мы – революционеры-большевики… Тут у докладчика произошел смешной обмен репликами с залом. Услышав ключевое слово “большевики”, простоватый Ворошилов встрепенулся и подал реплику:

В зале, конечно, все считали себя сверхлюдьми, высоко вознесшимися над обывателями-муравьями, копошащимися где-то внизу. Члены ЦК, может быть, науками и даже родным языком владели слабо, но зато единственно верное учение и мудрый вождь ярко озаряли им тьму, в которой барахталось все остальное человечество. Это и подтвердил Акулов, попутно заметив:

Утвердившись в роли сверхчеловека, Акулов отринул все человеческое и отказался от поддержки недостаточно жестких оргвыводов, предложенных Ежовым. Он вслед за Косиором предложил исключить Енукидзе из партии. Обращаясь почему-то к Ворошилову, Акулов объяснил, что такая мера необходима не только для наказания Енукидзе, но и для предупреждения других ответственных партийцев.

После этого Акулов перешел к рассказу о чистке аппаратов ЦИК и ВЦИК. Он признался, что чистка была негласная и проводилась под присмотром НКВД. По итогам выяснилось, что весь аппарат в целом “политически индифферентный”, а большинство людей в нем – “не наши” (или, как сформулировал в реплике Сталин, – “безличные”). Как уже говорилось, после проверки осталось лишь 9 человек, 59 было уволено, 41 человек был переведен в учреждения вне Кремля, и вновь принято на работу 20 человек. Из 29 человек, работающих в Кремле, осталось лишь четверо беспартийных, а при Енукидзе процент таковых доходил до шестидесяти, причем 40 % беспартийных было среди лиц, работавших “непосредственно по соседству с Политбюро”. Тут возразил Ежов – мол, больше. Но Акулов просто не брал в расчет библиотеку – гнездо террора. А тамошние беспартийные были “махровые контрреволюционеры или люди близкие, родня этих махровых контрреволюционеров”. Зато теперь

Затронул Акулов и волновавший всех вопрос охраны Кремля:

Да и самого Акулова лишили всех функций, связанных с охраной.

С места П. П. Постышев (первый секретарь Киевского обкома ВКП(б) и второй секретарь ЦК КП(б) У) подал реплику о том, что и ЦИК, и ВЦИК (вместе с Акуловым) надо бы из Кремля убрать. Действительно, зачем там эти два второстепенных учреждения? На это Акулов отозвался метафорически, в том духе, что “здание не строится в несколько месяцев”. Выезжать из Кремля и совсем уж терять престиж не хотелось, рассчитывал, видно, Иван Андреевич на долгую и почетную службу на новом посту. Но всего лишь через два года Ивана Андреевича ждал арест, следствие и расстрел по списку. По иронии судьбы (а может быть, и не случайно) в тот же расстрельный список от 21 октября 1937 года был включен и Енукидзе и расстрелян в один день с Акуловым. Енукидзе до этого уже включался в список от 10 июля 1937 года, но Сталин напротив его фамилии написал: “подождать пока”. Неужто ждал, пока “созреет” Акулов? Каково этим двоим было встретиться в расстрельном подвале?

Заканчивая свое выступление, Акулов задался вопросом: гарантированы ли мы от того, что враг вновь не просочится в Кремль? И ответил: нет, конечно. Нужно постоянно проявлять бдительность и “каждодневно” проверять работников (и, главное, не спать, добавил с места Сталин), – и вот тогда-то мы получим гарантию, что ничего подобного больше не повторится.

Сталин же бросил вдогонку:

Это была его навязчивая идея о пользе доносов с мест, которая еще будет многократно повторена в будущем.

Настал черед держать ответ Авелю Енукидзе. Ему специально предоставили слово не в конце, а ближе к началу списка выступающих, – чтобы потом накинуться на него еще яростнее. Несомненно понимая это, Авель Сафронович тем не менее держался с достоинством. Начал он с сообщения о том, что еще до заседания просил Ежова изложить в ходе доклада и письмо, написанное им после беседы с Ежовым в преддверии пленума. Но поскольку Ежов этого сделать “не успел”, то пришлось Авелю Сафроновичу самому пересказывать его. При этом он попытался снять с себя некоторые из предъявленных ему обвинений. Сначала речь пошла о проверке кремлевских служащих, и Енукидзе заявил, что проверка всех сотрудников проходила “с участием органов Наркомвнудела”. На это Ягода с места выкрикнул: “Это неверно!” – “Верно!” – парировал Енукидзе. Ягоде ничего не осталось, как вступить в спор:

Ягода больше с места не перебивал – он уже записался для выступления в прениях и знал, что получит возможность дать развернутый ответ. В прежние времена ссориться с Енукидзе Ягода не хотел или опасался, зная о близости того к Сталину, а теперь подходящее время настало, и Генрих Григорьевич не пожалеет грозных слов в адрес Енукидзе. Пройдет еще немного времени, и Ягода сам будет арестован и сознается в том, что он “установил преступную связь” с Енукидзе еще в конце 1932 года, когда Енукидзе якобы информировал его о том, что “блок троцкистов, зиновьевцев и правых, по существу, охватывает собой все антисоветские силы в стране”. Вот вам и “клубок”.

Тем временем Енукидзе вместо того, чтобы по-большевистски каяться, продолжал оправдываться. Он напомнил, что во время многочисленных съездов и конференций в Кремле ни один из членов правительства, как говорится, не пострадал от вражеской руки, а вопросы охраны всегда согласовывались с чекистами. Признавая, однако, свою вину в недостаточной бдительности, Енукидзе выразил полное согласие с принятыми к нему мерами. При этом он посетовал на то, что предметом обсуждения на пленуме стали “вопросы личного разложения, сожительства с некоторыми и т. д.”, и подчеркнул, что ни с кем из арестованных не сожительствовал, “какие бы ни были письма и показания”. Этим он выразил свое недоверие “органам пролетарской диктатуры”, причем сделал это как бы походя, что прозвучало еще оскорбительнее по отношению к чекистам.