Чтение онлайн

Но вернемся к допросу Мухановой от 10 февраля. Пока что следователь Каган решил с Бенгсон закруглиться, только спросил у Екатерины, не делала ли ей Бенгсон “какие-либо предложения”. Екатерина ответила отрицательно, и следователь перешел к вопросу о краже книг из библиотеки, обвиняя Екатерину и Нину Розенфельд в систематических хищениях иностранной литературы из спецхрана. Но Муханова признать факт хищений отказалась, и допрос на этом закончился. Следователь мог быть доволен – удалось запротоколировать связь Мухановой с английским консульством, что давало возможность развернуть следствие по линии шпионажа. Открывался широкий простор для чекистского творчества. На следующем этапе следствия тема контактов с “англичанкой” получит существенное развитие.

Одиннадцатого февраля 1935 года неутомимый следователь Каган допрашивал арестованного в этот же день Михаила Яковлевича Презента. В краткой справке, предваряющей единственный доступный нам протокол допроса Михаила Яковлевича, указано, что тот родился в 1898 году в Киеве в семье коммивояжера, окончил коммерческое училище в Киеве и юридический факультет Московского университета. В аппарате ВЦИК и ЦИК беспартийный Презент, бывший член партии эсеров, работал с 1922 года. После увольнения оттуда в апреле 1932 года устроился в Комиссию содействия ученым при СНК СССР (которая до 1931 года называлась ЦЕКУБУ при СНК РСФСР), а с сентября 1934 года перешел в ГИХЛ (Государственное издательство художественной литературы), где подвизался помощником главного редактора [153] . Известно, что в 1930 году чекисты устроили обыск в квартире у Презента в его отсутствие, причем в ходе обыска изъяли дневник, куда Михаил Яковлевич записывал свои впечатления от разговоров с разными интересными людьми, в частности – с близким в те годы к Сталину поэтом Демьяном Бедным и другими деятелями искусства, а также с некоторыми высокопоставленными партийными чиновниками, такими как Д. Б. Рязанов, Ю. М. Стеклов (под его началом Презент работал ответственным секретарем в редакции журнала ЦИК СССР “Советское строительство”) или А. С. Енукидзе. Дневник обрывается 15 сентября 1930 года, а если учесть, что до этого записи появлялись часто, иногда чуть ли не ежедневно, то можно сделать вывод, что с обыском чекисты нагрянули как раз в сентябре того года. Что послужило причиной обыска – остается неизвестным, и это дает некоторым исследователям повод считать М. Я. Презента секретным сотрудником ОГПУ, который специально вел дневник, чтобы его впоследствии можно было “легализовать” и использовать в качестве источника оперативных данных о лицах, в нем упомянутых. Львиная доля записей была посвящена разговорам автора дневника с Демьяном Бедным. Вскоре после изъятия у автора дневник был из ОГПУ передан Сталину. Считается, что Сталин вырвал из него ряд страниц с нелицеприятными записями о его собственной персоне, но так как записи эти были сделаны со слов Демьяна Бедного, то в итоге сильнее всего и досталось Демьяну, которого с конца 1930 года стали немилосердно критиковать в “Правде”, а в 1932-м выселили, вышвырнули из кремлевской квартиры. В 1933 году перед юбилеем Демьяна к нему домой пришли высокопоставленные чиновники М. А. Савельев и И. М. Гронский (соответственно, от “Правды” и “Известий”), чтобы передать содержание выступлений о юбиляре на прошедшем накануне заседании Политбюро ЦК. Демьяну вновь пришлось оправдываться в связи с содержимым дневниковых записей. В отчете Сталину об этом посещении функционеры докладывали:

Одиннадцатого февраля 1935 года, аккурат в день ареста Презента, Ягода, по всей видимости, обратился в секретариат Сталина с просьбой о предоставлении ему дневников Презента для следственных действий. Просьба была удовлетворена, и Ягода на каком-то листочке из блокнота делегата прошедшего только что VII съезда Советов написал расписку о получении дневников. Но дневники, похоже, чекистам так и не понадобились. Возвращены же они были в секретариат Сталина, судя по записи на листке, лишь в октябре 1941 года.

Да и сам арест Михаила Яковлевича, описанный в протоколе его допроса, прошел необычно.

Проживал Михаил Яковлевич в 8-й квартире гостиницы “Метрополь”. После переезда советского правительства в Москву здесь жили большевистские функционеры и советские работники и размещались некоторые государственные учреждения (сама бывшая гостиница именовалась “Второй Дом Советов”). В конце 20-х годов в здании вновь была открыта гостиница, но жилые квартиры оставались и в 1930-е годы (да и в 1952 году жил там и умер бывший председатель Военной коллегии Верхсуда В. В. Ульрих). В ночь с 10 на 11 февраля за Презентом в Метрополь пришли чекисты. Но дома его не оказалось. Пришлось ждать всю ночь; арестовать Михаила Яковлевича удалось только наутро (то ли он в конце концов явился домой, где ждала его жена и чекисты, то ли его взяли на работе в ГИХЛе – дело было в понедельник). В тот же день, 11 февраля 1935 года, на допросе следователь Каган поинтересовался у арестованного, где тот был ночью. Между Презентом и следователем состоялся следующий диалог, чем-то напоминающий фрагмент пьесы в театре абсурда:

Но любой, кто знаком с реалиями СССР 30-х годов прошлого века, поймет Михаила Яковлевича – очень не хотелось лишний раз встречаться с чекистами, тем более на фоне тревожных событий в Кремле. А вот зачем следователю Кагану потребовалось “устанавливать” данный факт – неизвестно. Может быть, на всякий случай. А может быть, потому что он уже знал о том, что Н. Б. Розенфельд после ареста бывшей жены по-приятельски зашел к Михаилу Яковлевичу в ГИХЛ и сообщил ему об этом печальном событии. И получалось, что Презент, зная об аресте Нины Розенфельд, опасался собственного ареста, что давало повод для дополнительных подозрений. Однако мы не можем с точностью утверждать о такой осведомленности Кагана, потому что соответствующее показание Николая Борисовича будет официально зафиксировано в протоколе лишь 3 апреля 1935 года. Покончив с обстоятельствами ареста Презента, Каган перешел к делу, предъявив Михаилу Яковлевичу обвинение в распространении клеветнических слухов в отношении “руководства ВКП(б) и соввласти”. Немного поотнекивавшись, Презент признал:

Маро Сванидзе в это время как ни в чем не бывало продолжала работать в секретариате Президиума ЦИК СССР. Арестуют и приговорят ее к 10 годам лишения свободы лишь в 1937-м, а расстреляют в 1942-м.

Заметим, что дневник Презента отличается особым стилем изложения, передающим личностные особенности автора, знание которых позволяет нам наметить контуры его психологического портрета. Удивительно, но и при чтении протокола, записанного отнюдь не рукой Михаила Яковлевича, хорошо различимы те же черты – быстрый ум, ироничность, слегка завышенная самооценка. Следователю очень не понравилось то, как Михаил Яковлевич отвечает на вопросы – тот ведь окончил юридический факультет и знал толк в формулировках.

Здесь, скорее всего, речь шла о якобы сожительстве Сталина с мифической Розой Каганович, что впоследствии будет открытым текстом зафиксировано в протоколах следствия. Такая вот вольница была в те годы в НКВД. После войны даже имени Сталина в протоколах допроса уже нельзя будет упоминать – назвать его следовало “одним из руководителей партии и правительства” или даже “инстанцией”.

Последняя фраза представляла собой обычный следовательский штамп, используемый с прицелом на дальнейшую “раскрутку” подследственного.

После этого следователь попросил Презента охарактеризовать состав работников Правительственной библиотеки. Тот попытался свалить вину за подбор кадров на Д. Б. Рязанова, посетовав на “дворянский букет”, якобы составленный Давидом Борисовичем, и назвав в качестве примера фамилии Н. Бураго, Е. Мухановой, Н. Розенфельд, З. Давыдовой, а также Г. К. Вебера (до ареста, уволившись из Кремля, заведовал отделом иностранного комплектования библиотеки Комакадемии, впоследствии осужден по “кремлевскому делу” к 3 годам ссылки, расстрелян в 1937-м) и некоего “бывшего кадета” (то есть члена “партии народной свободы”) Вейнблата. О Нине Розенфельд Презент отозвался хлестко и безжалостно: