Чтение онлайн

– Это ещё что такое?! – ревёт голос Николая Петровича. – Что стоишь? Быстро неси её во двор. Нужно умыть и осмотреть. Я скорую вызываю.

Именно таким мне и запомнился отец моего парня – властным, решительным и до жути холодным. И да, именно эту холодность я сегодня планировала обратить себе во благо.

– Ей больно! Я не могу её взять.

– Жмуров он может на выезде вертеть, а девчонку не может! Тьфу ты! Идти можешь, Анют?

Киваю. Делаю первый шаг в объятиях Макса и жмурюсь от сигналов тревоги, раздававшихся у меня в голове.

Я не смогу… С чего я взяла, что у меня всё получится?

Ухожу в себя. Абстрагируюсь от происходящего, пытаясь заглушить тревожную сирену в голове.

Уже поздно. Уже просто поздно. Не могу повернуть назад. Не имею права.

Позволяю себя умыть. Прямо во дворе из садового шланга. Кивком головы указываю на руку и помогаю снять Максиму с себя толстовку.

Я столько раз себе представляла, что он будет моим первым, что однажды разденет меня, прожигая взглядом карих глаз, полных обожания и страсти, а получилось… Вот так, собственно, и получилось.

– Это Валера, да? Твой отчим? Это он с тобой сделал? – задаёт вопрос за вопросом мужчина моей мечты.

Их двор нисколько не изменился. Здесь нет ни сада, ни огорода. Лишь небольшой клочок под мангал и беседку. Всё остальное место на участке занимает двухэтажный дом. Во дворе хорошее освещение, в виде точечных светильников на земле.

Знаю, что Макс сейчас видит меня всю, но не могу заставить себя смотреть ему в глаза.

Он возится с аптечкой и моей рукой, время от времени нервно возвращаясь к лицу и моему многострадальному носу.

– Почему ты молчишь, Ань? У тебя, должно быть, шок… Прости. Просто… он не должен был этого делать! Никто не должен был этого делать.

– Скорая в пути. – из дома выходит Николай Петрович, неся в руках пузатую бутылку с янтарной жидкостью внутри и махровый, клетчатый плед. – Выпей немного. Поможет. Собьёт шок.

Я смотрю на подтянутого и крепкого мужчину, изумляясь тому, что он всё ещё в должности полковника.

Кто же жертве домашнего насилия предлагает выпить? А экспертиза? А кровь на анализ, которая непременно укажет, что я под шафе? Решил содействовать мне по полной, даже не выслушав? Или ещё не в курсе?

– Сестра. – отрицательно качаю головой и игнорирую протянутую бутылку.

– Пап, там Милана… – замерев с окровавленной ватой в руке, Макс смотрит на отца, повернувшись ко мне спиной. – Это Валера. Нужно вызывать наряд.

– Поучи меня ещё, что и когда мне нужно делать. Сидим спокойно, скоро все приедут.

Теряю время. Когда это ещё полиция приедет и скорая? Отчим может проснуться к этому времени.

– Там моя сестра, вы не понимаете? Он может её убить!

Делаю показательный шаг в сторону открытых ворот. Мне всё равно, что накинутый мне на плечи плед падает на землю. Всё равно, что я стою среди двух мужчин, превосходящих меня по возрасту и социальному статусу, в одном лифчике и штанах. Так даже драматичнее, что играет мне на руку.

– Оставайся с ней. Я схожу. И пусть всё-таки выпьет. Ей предстоит долгая ночь… – с некой грустью в голосе отзывается Николай Петрович, наглым образом перехватив меня за болтающийся шнурок на спортивных штанах.

Тут же замираю, глядя вслед удаляющемуся мужчине, и чувствую, как мои плечи накрывают чем-то холодным. Пальцы задерживаются на моих плечах. Обжигают сквозь кожу куртки Макса. Дрожат. Нервируют.

– Как долго… Как долго это продолжается? – звучит нерешительный вопрос.

Я понимаю, к чему он ведёт. Только, кажется, все его слова о любви и прочие комплименты были ненастоящими.

Разве можно бросить любимого человека из-за разницы в возрасте и даже не посчитать, сколько ему сейчас лет?

– Какое это имеет значение, Макс? – хрипло отзываюсь я. – Мы расстались почти три года назад. И да, мне всё ещё нет восемнадцати.

– Я не об этом… Как давно?

– Как давно? Недавно. Как родилась его родная дочь, так и пошло-поехало. Последние годы вот… что-то обострилось.

– И когда мы гуляли? А ты молчала! Почему, Аня? – упрёк в его голосе мне совсем не нравится.

Забываюсь на мгновение. Говорю то, что думаю:

– Мы не гуляли, а встречались. Ходили в кино, кафе, ты провожал меня до дома, мы обсуждали книги, статьи, политику, новинки отечественного кинематографа, целовались и хотели быть друг с другом. Это потом ты с гордым видом объявил меня малолеткой, обиделся и уехал. Пока ты не знал, что мне пятнадцать, всё было хорошо!

Аня… Девчонка с глазами цвета льда, искристыми серо-голубыми озёрами, в которые можно было смотреть вечно.

Я помню день нашего знакомства. Мой приезд к отцу. Наша ссора. И она… Доказывающая старушке соседке, что добыла для неё на рынке последний кусок мяса, и если достопочтенной Нине Васильевне так хочется накрутить фарша и нажарить котлет, то пусть добавит гречки и сделает гречаники, ибо больше в мясном говядины не осталось.

Старушка тогда недовольно ворчала, что понаехали сюда всякие, теперь продукты опять надо по талонам вводить, а она…

– Ты зачем бабушку обижаешь, красавица? – даже не знаю, зачем решил вмешаться в разборки местных.

Стройная фигурка в белом, коротеньком сарафане вздрогнула.

Девчонка обернулась. Дерзкий взгляд впился у меня. Бровь вопросительно изогнулась, вторя движению уголков её губ.

– Ты зачем в чужой разговор лезешь? – ехидно поинтересовалась она. – Или хочешь бабе Нине за мясом съездить, красавец? Так не стесняйся. Поезжай. Я пока старикам хлеб разнесу.

… и понеслось-поехало.

Я сам не заметил, как мы начали пересекаться всё чаще и чаще. Не понял, с какого момента Аня вытеснила все конкурирующие с ней мысли из моей головы. Стала моим объектом интереса. Жить за городом кому-то, может быть, и в радость, но не молоденькой девушке. Не такой, как Аня.

Она… невероятная.

За год я ни разу не усомнился в её адекватности. Не мог даже предположить, что такой хороший, образованный и начитанный собеседник… ребёнок.

Ребёнок! Ну, а как ещё? Пятнадцать лет! Боже, я всё это время ходил под статьёй.

Ничего не выдавало в ней дитя. Работа официанткой в богом забытом придорожном кафе. Забеги по магазинам для пожилых соседей. Эрудированность… Да и будем честны, она и не выглядела на свой возраст. Даже на те семнадцать лет, о которых она обмолвилась лишь однажды, солгав мне при этом. Меня влекло к ней не так, как к остальным. Это не было похотью и страстью. Это было что-то другое, где важнее всего то, что это просто БЫЛО.